Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Верный Трезор. Краткое изложение текста


() Сверка не произведена, источник электронной публикации: OCR & spellcheck by HarryFan, 16 February 2001. Скан с книги: "М. Е.Салтыков-Щедрин. Помпадуры и помпадурши". М., "Правда", 1985.

--------------------------------------------------------------------------------

Верный Трезор

Служил Трезорка сторожем при лабазе московского 2-й гильдии купца

Воротилова и недреманным оком хозяйское добро сторожил. Никогда от конуры

не отлучался; даже Живодерки, на которой лабаз стоял, настоящим образом не

видал: с утра до вечера так на цепи и скачет, так и заливается! Caveant

consules! [Пусть консулы будут бдительны! (лат.)]

И премудрый был, никогда на своих не лаял, а все на чужих. Пройдет,

бывало, хозяйский кучер овес воровать - Трезорка хвостом машет, думает:

"Много ли кучеру нужно!" А случится прохожему по своему делу мимо двора

идти - Трезорка еще где заслышит: "Ах, батюшки, воры!"

Видел купец Воротилов Трезоркину услугу и говорил: "Цены этому псу

нет!" И ежели случалось в лабаз мимо собачьей конуры проходить, непременно

скажет: "Дайте Трезорке помоев!" А Трезорка из кожи от восторга лезет:

"Рады стараться, ваше степенство!.. хам-ам! почивайте, ваше степенство,

спокойно... хам... ам... ам... ам!"

Однажды даже такой случай был: сам частный пристав к купцу Воротилову

на двор пожаловал - так и на него Трезорка воззрился. Такой содом поднял,

что и хозяин, и хозяйка, и дети - все выбежали. Думали, грабят; смотрят -

ан гость дорогой!

- Вашескородие! милости просим! Цыц, Трезорка! Ты это что, мерзавец? не

узнал? а? Вашескородие! водочки! закусить-с.

- Благодарю. Прекраснейший у вас песик, Никанор Семеныч!

благонамеренный!

- Такой пес! такой пес! Другому человеку так не понять, как он

понимает!

- Собственность, значит, признает; а это, по нынешнему времени, ах как

приятно!

И затем, обернувшись к Трезорке, присовокупил:

- Лай, мой друг, лай! Нынче и человек, ежели который с отличной стороны

себя зарекомендовать хочет, - и тот по-песьему лаять обязывается!

Три раза Воротилов Трезорку искушал, прежде чем вполне свое имущество

доверил ему. Нарядился вором (удивительно, как к нему этот костюм шел!),

выбрал ночь потемнее и пошел в амбар воровать. В первый раз корочку хлебца

с собой взял, - думал этим его соблазнить, - а Трезорка корочку обнюхал,

да как вцепится ему в икру! Во второй раз целую колбасу Трезорке бросил:

"Пиль, Трезорушка, пиль!" - а Трезорка ему фалду оторвал. В третий раз

взял с собой рублевую бумажку замасленную - думал, на деньги пес пойдет; а

Трезорка, не будь прост, такого трезвону поднял, что со всего квартала

собаки сбежались: стоят да дивуются, с чего это хозяйский пес на своего

хозяина заливается?

Тогда купец Воротилов собрал домочадцев и при всех сказал Трезорке:

- Препоручаю тебе. Трезорка, все мои потроха; и жену, и детей, и

имущество - стереги! Принесите Трезорке помоев!

Понял ли Трезорка хозяйскую похвалу, или уж сам собой, в силу собачьей

природы, лай из него, словно из пустой бочки, валил - только совсем он с

тех пор иссобачился. Одним глазом спит, а другим глядит, не лезет ли кто в

подворотню; скакать устанет - ляжет, а цепью все-таки погромыхивает: "Вот

он я!" Накормить его позабудут - он даже очень рад: ежели, дескать,

каждый-то день пса кормить, так он, чего доброго, в одну неделю разопсеет!

Пинками его челядинцы наделят - он и в этом полезное предостережение

видит, потому что, ежели пса не бить, он и хозяина, того гляди, позабудет.

- Надо с нами, со псами, сурьезно поступать, - рассуждал он, - и за

дело бей, и без дела бей - вперед наука! Тогда только мы, псы, настоящими

псами будем!

Одним словом, был пес с принципами и так высоко держал свое знамя, что

прочие псы поглядят-поглядят, да и подожмут хвост - куды тебе!

Уж на что Трезорка детей любил, однако и на их искушения не сдавался

Подойдут к нему хозяйские дети:

- Пойдем, Трезорушка, с нами гулять!

- Не могу.

- Не смеешь?

- Не то что не смею, а права не имею.

- Пойдем, глупый! мы тебя потихоньку... никто и не увидит!

- А совесть?

Подожмет Трезорка хвост и спрячется в конуру, от соблазна подальше.

Сколько раз и воры сговаривались: "Поднесемте Трезорке альбом с видами

Замоскворечья"; но он и на это не польстился.

- Не требуется мне никаких видов, - сказал он, - на этом дворе я

родился, на нем же и старые кости сложу - каких еще видов нужно! Уйдите до

греха!

Одна за Трезоркой слабость была; Кутьку крепко любил, но и то не

всегда, а временно.

Кутька на том же дворе жила и тоже была собака добрая, но только без

принципов. Полает и перестанет. Поэтому ее на цепи не держали, а жила она

больше при хозяйской кухне и около хозяйских детей вертелась. Много она на

своем веку сладких кусков съела и никогда с Трезоркой не поделилась; но

Трезорка нимало за это на нее не претендовал: на то она и дама, чтобы

сладенько поесть! Но когда Кутькино сердце начинало говорить, то она

потихоньку взвизгивала и скреблась лапой в кухонную дверь. Заслышав эти

тихие всхлипыванья, Трезорка, с своей стороны, поднимал такой неистовый и,

так сказать, характерный вой, что хозяин, понимая его значение, сам спешил

на выручку своего имущества. Трезорку спускали с цепи и на место его

сажали дворника Никиту. А Трезорка с Кутькой, взволнованные, счастливые,

убегали к Серпуховским воротам.

В эти дни купец Воротилов делался зол, так что когда Трезорка

возвращался утром из экскурсии, то хозяин бил его арапником нещадно. И

Трезорка, очевидно, сознавал свою вину, потому что не подбегал к хозяину

гоголем, как это делают исполнившие свой долг чиновники, а униженно и

поджавши хвост подползал к ногам его; и не выл от боли под ударами

арапника, а потихоньку взвизгивал: "Mea culpa! mea maxima culpa!" [мой

грех! мой тягчайший грех! (лат.)]. В сущности, он был слишком умен, чтобы

не понимать, что, поступая таким образом, хозяин упускал из вида некоторые

смягчающие обстоятельства; но в то же время, рассуждая логически, он

приходил к заключению, что ежели его в таких случаях не бить, то

непременно он разопсеет.

Но что было особенно в Трезорке дорого, так это совершенное отсутствие

честолюбия. Неизвестно, имел ли он даже понятие о праздниках и о том, что

к праздникам купцы имеют обыкновение дарить верных своих слуг. Никаноры ли

("сам" именинник), Анфисы ли ("сама" именинница) на дворе - он, все равно

что в будни, на цепи скачет!

- Да замолчи ты, постылый! - крикнет на него Анфиса Карповна, - знаешь

ли, какой сегодня день!

- Ничего, пусть лает! - пошутит в ответ Никанор Семеныч, - это он с

ангелом поздравляет! Лай, Треэорушка, лай!

Только раз в нем проснулось что-то вроде честолюбия - это когда

бодливой хозяйской корове Рохле, по гребованию городского пастуха, колокол

на шею привезли. Признаться сказать, позавидовал-таки он, когда эна пошла

по двору звонить.

- Вот тебе счастье какое; а за что? - сказал он Рохле с горечью, -

только твоей и заслуги, что молока полведра в день из тебя надоят, а

по-настоящему, какая же это заслуга! Молоко у тебя даровое, от тебя не

зависящее: хорошо тебя кормят - ты много молока даешь; плохо кормят - и

молоко перестанешь давать. Копыта об копыто ты не ударишь, чтобы хозяину

заслужить, а вот тебя как награждают! А я вот сам от себя, motu proprio

[по собственному побуждению (лат.)], день и ночь маюсь, недоем, недосплю,

инда осип от беспокойства, - а мне хоть бы гремушку кинули! Вот, дескать,

Трезорка, знай, что услугу твою видят!

- А цепь-то? - нашлась Рохля в ответ.

- Цепь?!

Тут только он понял. До тех пор он думал, что цепь есть цепь, а

оказалось, что это нечто вроде как масонский знак. Что он, стало быть,

награжден уже изначала, награжден еще в то время, когда ничего не

заслужил. И что отныне ему следует только об одном мечтать: чтоб старую,

проржавленную цепь (он ее однажды уже порвал) сняли и купили бы новую,

крепкую.

А купец Воротилов точно подслушал его скромно-честолюбивое вожделение:

под самый Трезоркин праздник купил совсем новую, на диво выкованную цепь и

сюрпризом приклепал ее к Трезоркину ошейнику. "Лай, Трезорка, лай!"

И залился он тем добродушным, заливистым лаем, каким лают псы, не

отделяющие своего собачьего благополучия от неприкосновенности амбара, к

которому определила их хозяйская рука.

В общем, Трезорке жилось отлично, хотя, конечно, от времени до времени,

не обходилось и без огорчений. В мире псов, точно так же, как и в мире

людей, лесть, пронырство и зависть нередко играют роль, вовсе им по праву

не принадлежащую. Не раз приходилось и Трезорке испытывать уколы зависти;

но он был силен сознанием исполненного долга и ничего не боялся. И это

вовсе не было с его стороны самомнением. Напротив, он первый готов был бы

уступить честь и место любому новоявленному барбосу, который доказал бы

свое первенство в деле непреоборимости. Нередко он даже с тревогою

подумывал о том, кто заступит его место в ту минуту, когда старость или

смерть положит предел его нестомчивости... Но увы! во всей громадной стае

измельчавших и излаявшихся псов, населявших Живодерку, он, по совести, не

находил ни одного, на которого мог бы с уверенностью указать: "Вот мой

преемник!" Так что когда интрига задумала во что бы то ни стало уронить

Трезорку в мнении купца Воротилова, то она достигла только одного - и

притом совершенно для нее нежелательного - результата, а именно: выказала

повальное оскудение псовых талантов.

Не раз завистливые барбосы, и в одиночку, и небольшими стайками,

собирались во двор купца Воротилова, садились поодаль и вызывали Трезорку

на состязание. Поднимался несосветимый собачий стон, который наводил ужас

на всех домочадцев, но к которому хозяин дома прислушивался с

любопытством, потому что понимал, что близко время, когда и Трезору

понадобится подручный. В этом неистовом хоре выдавались голоса недурные;

но такого, от которого внезапно заболел бы живот со страху, не было и в

помине. Иной барбос выказывал недюжинные способности, но непременно или

перелает, или недолает. Во время таких состязаний Трезорка обыкновенно

умолкал, как бы давая противникам возможность высказаться, но под конец не

выдерживал и к общему стону, каждая нота которого свидетельствовала об

искусственном напряжении, присоединял свой собственный свободный и

трезвенный лай. Этот лай сразу устранял все сомнения. Заслышав его,

кухарка выбегала из стряпущей и ошпаривала коноводов интриги кипятком. А

Трезорке приносила помоев.

Тем не менее купец Воротилов был прав, утверждая, что ничто под луною

не вечно. Однажды утром воротиловский приказчик, проходя мимо собачьей

конуры в амбар, застал Трезорку спящим. Никогда этого с ним не бывало.

Спал ли он когда-нибудь - вероятно, спал, - никто этого не знал, и, во

всяком случае, никто его спящим не заставал. Разумеется, приказчик не

замедлил доложить об этом казусе хозяину.

Купец Воротилов сам вышел к Трезорке, взглянул на него и, видя, что он

повинно шевелит хвостом, как бы говоря: "И сам не понимаю, как со мной

грех случился!" - без гнева, полным участия голосом, сказал:

- Что, старик, на кухню собрался? Стара стала, слаба стала? Ну, ладно!

ты и на кухне службу сослужить можешь.

На первый раз, однако ж, решились ограничиться приисканием Трезорке

подручного. Задача была нелегкая; тем не менее, после значительных хлопот,

успели-таки отыскать у Калужских ворот некоего Арапку, репутация которого

установилась уже довольно прочно.

Я не стану описывать, как Арапка первый признал авторитет Трезорки и

беспрекословно ему подчинился, как оба они подружились, как Трезорку, с

течением времени, окончательно перевели на кухню и как, несмотря на это,

он бегал к Арапке и бескорыстно обучал его приемам подлинного купеческого

пса... Скажу только одно: ни досуг, ни обилие сладких кусков, ни близость

Кутьки не заставили Трезорку позабыть те вдохновенные минуты, которые он

проводил, сидючи на цепи и дрожа от холода в длинные зимние ночи.

Время, однако ж, шло, и Трезорка все больше и больше старелся. На шее у

него образовался зоб, который пригибал его голову к земле, так что он с

трудом вставал на ноги; глаза почти не видели; уши висели неподвижно;

шерсть свалялась и линяла клочьями; аппетит исчез, а постоянно ощущаемый

холод заставлял бедного пса жаться к печке.

- Воля ваша, Никанор Семеныч, а Трезорка начал паршиветь, - доложила

однажды купцу Воротилову кухарка.

На этот раз, однако, купец Воротилов не сказал ни слова. Тем не менее

кухарка не унялась и через неделю опять доложила:

- Как бы дети около Трезорки не испортились... Опаршивел он вовсе.

Но и на этот раз Воротилов промолчал. Тогда кухарка, через два дня,

вбежала уже совсем обозленная и объявила, что она ни минуты не останется,

ежели Трезорку из кухни не уберут. И так как кухарка мастерски готовила

поросенка с кашей, а Воротилов безумно это блюдо любил, то участь

Трезоркина была решена.

- Не к тому я Трезорку готовил, - сказал купец Воротилов с чувством, -

да, видно, правду пословица говорит: собаке - собачья и смерть... Утопить

Трезорку!

И вот вывели Трезорку на двор. Вся челядь высыпала, чтоб посмотреть на

предсмертную агонию верного пса; даже хозяйские дети окно обсыпали. Арапка

был тут же и, увидев старого учителя, приветливо замахал хвостом. Трезорка

от старости еле передвигал ногами и, по-видимому, не понимал; но когда

начал приближаться к воротам, то силы оставили его, и надо было его тащить

волоком за загривок.

Что затем произошло - об этом история умалчивает, но назад Трезорка уж

не возвратился.

А вскоре Арапка и совсем изгнал Трезоркин образ из сердца купца

Воротилова.

1885

‹ Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Баран-непомнящий Вверх Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Дикий помещик

    М. Е. Салтыков-Щедрин Проза Русская литература IX века