<< Пред. стр. 2 (из 30) След. >>
абстрактности, и в их полном единстве.
Когда, как это обычно принято, говорят о рассудке, которым я обладаю, под этим
понимают некоторую способность или свойство, находящееся в таком отношении к Я,
в каком свойство вещи находится к самой вещи, - к неопределенному субстрату,
который не есть истинное основание своего свойства и не определяет его.
'Согласно этому представлению, я обладаю понятиями и понятием точно так же, как
я обладаю сюртуком, цветом и другими внешними свойствами. - Кант возвысился над
этим внешним отношением между рассудком как способностью обладать понятиями (des
Vennogens der Begriffe) и самим понятием до [точки зрении] Я. Один из самых
глубоких и самых правильных взглядов, имеющихся в "Критике [чистого] разума", -
это взгляд, согласно которому единство, составляющее сущность понятия, есть
первоначально-синтетическое единство апперцепции, единство "я мыслю" (des: Ich
denke), или самосознания. - Это положение составляет так называемую
трансцендентальную дедукцию категорий; но эта дедукция издавна считалась одной
из самых трудных частей кантовской философии, - пожалуй, только по той причине,
что она требует возвыситься над простым представлением об отношении, в котором Я
и рассудок или понятия находятся к вещи и ее свойствам или акциденциям, и
перейти к мысли. - Объект, говорит Кант ("Критика чистого разума", стр. 137, 2-е
изд.), есть то, в понятии чего объединено многообразное охватываемое данным
созерцанием 14. А всякое объединение представлений требует единства сознания в
их синтезе. Следовательно, это единство сознания есть то, чтб одно только и
составляет отношение представлений к предмету, стало быть, их объективную
значимость, и то, на чем основывается сама возможность рассудка. От этого
единства Кант отличает субъективное единство сознания, единство представления,
[а именно]: сознаю ли я многообразное как одновременное или как
последовательное, чтб как полагает он, зависит от эмпирических условий. Принципы
же 'объективного определения представлений должны быть [по Канту] выведены
единственно лишь из основоположения трансцендентального единства апперцепции.
Категории, которые суть эти объективные определения, определяют многообразное
[содержание ] данных представлений таким образом, что оно приводится к единству
сознания. - Согласно этому взгляду (Oarstellung), единство понятия есть то,
благодаря чему нечто есть не просто определение чувства, созерцание или просто
представление, а объект, каковое объективное единство есть единство Я с самим
собой. - Постижение того или иного предмета состоит в самом деле единственно
лишь в том, что Я делает его своим, проникает его и придает ему свою собственную
форму, т. е. всеобщность, которая есть непосредственно определенность, или
определенность, которая есть непосредственно всеобщность. В созерцании или даже
в представлении предмет есть еще нечто внешнее, чуждое. В-себе-и-для-себя-бытие,
которым он обладает в процессе созерцания и представления, превращается через
постижение в положенность;
Я проникает его мысленно. Но лишь каков предмет в мышлении, таков он в себе и
для себя; каков он в созерцании или в представлении, он есть явление; мышление
снимает его непосредственность, с какой он сначала предстает перед нами, и таким
образом делает его положенностью; но эта его положенность есть его
в-се-бе-и-для-себя-бытие или его объективность. Стало быть, эту объективность
предмет имеет в понятии, и понятие есть единство самосознания, в которое он был
принят; поэтому его объективность или понятие само есть не что иное, как природа
самосознания, и не имеет никаких других моментов или определений, кроме самого
Я.
В соответствии с этим одно из главных положений кантовской философии
обосновывается [утверждением], что для того, чтобы познать, чтб такое понятие,
следует напомнить о природе Я. Скорее, однако, для этого необходимо
[предварительно] постигнуть понятие Я так, как оно было выше изложено. Если
ограничиться одним лишь представлением о Я, как оно предстает перед нашим
обыденным сознанием, то Я есть лишь простая вещь (именуемая также душой),
которой понятие присуще как то, чем обладают, или как свойство. Это
представление, не дающее понимания ни Я, ни понятия, не может облегчить
понимание понятия или сделать его доступным.
Приведенное выше воззрение Канта содержит еще два момента, которые касаются
понятия и делают необходимыми еще несколько замечаний. Во-первых, [у Канта]
ступени рассудка предпосланы ступени чувства и созерцания; и одно из
существенных положений трансцендентальной философии Канта гласит, что понятия
без созерцания пусты и что они значимы только как отношения данного в созерцании
многообразного 15. Во-вторых, указывается, что понятие есть то, чтб объективно в
познании, стало быть, есть истина. Но, с другой стороны, понятие признается
чем-то чисто субъективным, из чего нельзя выколупать (herausklauben) реальность,
под которой, ввиду того что она противопоставляется субъективности, следует
разуметь объективность; и вообще понятие и логическое объявляются чем-то лишь
формальным, которое, ввиду того что оно отвлекается от содержания, не заключает,
в себе истины.
Что же касается, во-первых, указанного отношения рассудка или понятия к
предпосланным ему ступеням, то все зависит от того, какая наука занимается
определением формы этих ступеней. В нашей науке как чистой логике эти ступени
суть бытие и сущность. В психологии рассудку предпосылаются чувство и
созерцание, а затем представление вообще. В феноменологии духа как учении о
сознании было совершено восхождение к рассудку по ступеням чувственного
сознания, а затем по ступеням восприятия. Кант предпосылает ему лишь чувство и
созерцание. В какой мере эта лестница прежде всего неполна, это он уже сам
показывает тем, что к трансцендентальной логике или учению о рассудке он
присоединяет еще в виде приложения рассуждение
о рефлективных понятиях, - область, лежащую между созерцанием и рассудком или
между бытием и понятием.
Относительно самой сути следует, во-первых, заметить, что такие формы, как
созерцание, представление и тому подобное, принадлежат сознающему себя духу,
который, как таковой, не рассматривается в науке логики. Чистые определения
бытия, сущности и понятия составляют, правда, основу и внутренний простой остов
также и форм духа; дух как созерцающий, а также как чувственное сознание имеет
определенность непосредственного бытия, а дух как представляющий, а также как
воспринимающее сознание поднялся от бытия на ступень сущности или рефлексии. Но
эти конкретные образы так же не касаются науки логики, как и те конкретные
формы, которые логические определения принимают в природе, а именно:
пространство и время, затем наполненное пространство и время как неорганическая
природа и, [наконец], органическая природа. Равным образом и понятие здесь
следует рассматривать не как акт сознающего себя рассудка, не как субъективный
рассудок, а как понятие в себе и для себя, образующее ступень и природы, и духа.
Жизнь, или органическая природа, есть та ступень природы, на которой выступает
понятие; но как слепое, не постигающее само себя, т. е. не мыслящее понятие; как
мыслящее оно присуще лишь духу. Однако логическая форма понятия не зависит ни от
того бездуховного, ни от этого духовного образа понятия; об этом уже сделано
необходимое предварительное замечание во Введении. Значение всего этого не
следует обосновывать лишь в рамках логики, а надо уяснить еще до нее.
Но как бы ни были образованы формы, предшествующие понятию, важно, во-вторых,
знать, как мыслится отношение к ним понятия. И в обыденном психологическом
представлении, и в кантовской трансцендентальной философии это отношение
понимается так, что эмпирический материал, многообразное, данное в созерцании и
представлении, существует сначала само по себе и что затем рассудок приступает к
нему, вносит в него единство и возводит его посредством абстрагирования в форму
всеобщности. Рассудок есть, таким образом, сама по себе пустая форма, которая, с
одной стороны, приобретает реальность лишь через указанное данное содержание, а
с другой - абстрагирует от него, а именно опускает его как нечто непригодное, но
непригодное лишь для понятия. В том и другом действии понятие не есть то
независимое, существенное и истинное в этом предшествующем ему материале, что
составляет реальность в себе и для себя, которую-де из понятия выколупать
невозможно.
Правда, нужно согласиться с тем, что понятие, как таковое, еще не полно: оно
должно быть возведено в идею, которая одна только и есть единство понятия и
реальности, как это должно выясниться по ходу дела из рассмотрения природы
самого понятия. Ведь реальность, которую оно сообщает себе, не должна быть
принята за нечто внешнее, ее следует выводить, согласно требованию науки, из
него самого. Но поистине, не упомянутому выше данному в созерцании и
представлении материалу надо придавать значение реального в противоположность
понятию. "Это только понятие" - так обычно говорят, противопоставляя понятию как
нечто более превосходное не только идею, но и чувственное, пространственное и
временнбе осязаемое существование. В этом случае абстрактное считается менее
значительным, чем конкретное, потому что из него, дескать, опущено так много
указанного рода материала. Абстрагирование получает, согласно этому мнению, тот
смысл, что лишь для нашего субъективного употребления из конкретного изымается
тот или иной признак так, чтобы с опущением столь многих других качеств и
свойств предмета он не утрачивал ничего из своей ценности и своего достоинства,
а они по-прежнему оставляются как реальное, лишь находящееся на другой стороне,
как сохраняющее по-прежнему полное свое значение, так что лишь неспособность
рассудка приводит, согласно этому взгляду, к тому, что он не может усвоить все
это богатство и должен довольствоваться скудной абстракцией. Если же данный
материал созерцания и многообразное [содержание] представления берутся как
реальное в противоположность мыслимому и понятию, то это такой взгляд, отказ от
которого есть не только условие философствования, но предполагается уже
религией; как возможны потребность в религии и смысл ее, если мимолетное и
поверхностное явление чувственного и единичного все еще считается за истинное?
Философия же дает нам постигнутое в понятии усмотрение того, как обстоит дело с
реальностью чувственного бытия, и предпосылает рассудку указанные выше ступени
чувства и созерцания, чувственного сознания и т. п. постольку, поскольку они в
его становлении суть его условия, однако лишь в том смысле, что из их диалектики
и ничтожности понятие возникает как их основание, а не в том смысле, что оно,
мол, обусловлено их реальностью. Поэтому абстрагирующее мышление следует
рассматривать не просто как оставление в стороне чувственного материала, который
при этом не терпит-де никакого ущерба в своей реальности; оно скорее есть снятие
реальности и сведение ее как простого явления к существенному, обнаруживающемуся
только в понятии. Конечно, если то, чтб от конкретного материала следует
принять, согласно рассматриваемому воззрению, в понятие, должно служить лишь
признаком или знаком, то оно в самом деле может быть и каким-то лишь чувственным
единичным определением предмета, которое ради какого-то внешнего интереса
избирается из числа других и есть того же рода и имеет ту же природу, чтб и
прочие.
Одно из главных недоразумений, возникающих здесь, состоит во мнении, будто
естественный принцип или начало, которое служит исходным пунктом в естественном
развитии или в истории (Geschichte) формирующегося индивида, есть истинное и в
понятии первое. Созерцание или бытие суть, правда, по природе первое или условие
для понятия, но это не значит, что они безусловное в себе и для себя. В понятии
скорее снимается их реальность, стало быть, снимается и видимость, которую они
имели как обусловливающее реальное. Если дело идет не об истине, а лишь об
истории (Historic) того, как все это происходит в представлении и являющемся
мышлении, то можно, конечно, довольствоваться рассказом о том, что мы начинаем с
чувств и созерцаний и что рассудок из охватываемого ими многообразного извлекает
некоторую всеобщность или нечто абстрактное и, разумеется, нуждается для этого в
той основе, которая при этом абстрагировании все еще остается для представления
во всей реальности, с какой она показала себя вначале. Но философия должна быть
не рассказом о том, что происходит, а познанием того, что в нем истинно, и из
истинного она должна, далее, постичь то, что в рассказе выступает как простое
событие.
Если при поверхностном представлении о том, что такое понятие, всякое
многообразие находится вне понятия и понятию присуща лишь форма абстрактной
всеобщности или пустого рефлективного тождества, то уже можно напомнить прежде
всего, то, что и вообще для указания какого-нибудь понятия или для дефиниции
непременно требуется, чтобы к роду, который уже сам, собственно говоря, не есть
чисто абстрактная всеобщность, была прибавлена и специфическая определенность.
Если хоть мало-мальски серьезно поразмыслить над тем, что это означает, то
окажется, что тем самым различение рассматривается как столь же существенный
момент понятия. Кант положил начало такому рассмотрению той в высшей степени
важной мыслью, что существуют априорные синтетические суждения. Этот
первоначальный синтез апперцепции есть один из глубочайших принципов
спекулятивного изложения (Entwicklung); он содержит начало истинного понимания
природы понятия и совершенно противоположен упомянутому выше пустому тождеству
или абстрактной всеобщности, которая не есть синтез внутри себя. - Однако этому
началу мало соответствует дальнейшее изложение (Ausfiihrung). Уже выражение
"синтез" легко приводит вновь к представлению о некотором внешнем единстве и
простом сочетании таких [моментов ], которые сами по себе раздельны. Затем
кантовская философия удовольствовалась лишь психологическим аспектом понятия и
снова возвратилась к утверждению о постоянной обусловленности понятия
многообразным, данным в созерцании. Эта философия объявила рассудочные познания
и опыт являющимся содержанием не потому, что сами категории конечны, а потому,
что исходила из психологического идеализма, из того, что они только определения,
проистекающие из самосознания. К тому же без многообразного, данного в
созерцании, понятие, [по Канту], опять-таки бессодержательно и пусто, несмотря
на то что оно a priori есть синтез, а ведь будучи синтезом, понятие имеет
определенность и различие внутри самого себя. Поскольку эта определенность есть
определенность понятия и тем самым абсолютная определенность, единичность,
понятие есть основание и источник всякой конечной определенности и всякого
многообразия.
формальное место, которое понятие занимает в качестве рассудка, находит свое
завершение в кантовском взгляде на то, что такое разум. Можно было бы ожидать,
что в разуме, этой наивысшей ступени мышления, понятие утратит ту
обусловленность, КОторую оно еще сохраняет на ступени рассудка, и достигнет
полной истины. Но ожидание это не сбывается. Так как Кант определяет отношение
разума к категориям как лишь диалектическое и притом понимает результат этой
диалектики просто как бесконечное ничто, то бесконечное единство разума
утрачивает еще и синтез, а тем самым и упомянутое выше начало спекулятивного,
истинно бесконечного понятия; оно становится известным, совершенно формальным,
чисто регулятивным единством систематического применения рассудка. Кант считает
злоупотреблением со стороны логики то, что логика, которая должна быть только
каноном критической оценки, рассматривается как органон для образования
объективных взглядов. Понятия разума, в которых следовало бы ожидать более
высокой силы и более глубокого содержания, уже не имеют ничего конститутивного,
как это еще имело место у категорий; они только идеи; их, правда, вполне
дозволительно применять, но под этими умопостигаемыми сущностями, в которых
должна была раскрываться вся истина, разумеют не что иное, как гипотезы,
приписывать которым истину в себе и для себя было бы полным произволом и
безумной дерзостью, так как они не могут встретиться ни в каком опыте. - Можно
ли было когда-нибудь подумать, что философия станет отрицать истину
умопостигаемых сущностей потому, что они лишены пространственной и временнбй
материи чувственности?
С этим непосредственно связана точка зрения, с которой следует вообще
рассматривать понятие и назначение логики и которая в философии Канта понимается
так же, как это обычно принято, а именно отношение понятия и науки о нем к самой
истине. Уже выше было сказано о кантовской дедукции категорий, что, согласно ей,
объект, в котором объединяется многообразное, охватываемое созерцанием, есть это
единство лишь через единство самосознания. Здесь, следовательно, определенно
говорится об объективности мышления, о тождестве понятия и вещи, которое и есть
истина. Подобным образом и вообще признается, что, когда мышление усваивает
данный предмет, это предмет тем самым претерпевает изменение и превращается из
чувственного в мыслимый, но что это изменение не только ничего существенного в
нем не изменяет, а, напротив, он истинен именно в своем понятии; в
непосредственности же, в которой он дан, он лишь явление и случайность; что
познание предмета, постигающее его в понятии, есть познание его таким, каков он
в себе и для себя, и что понятие и есть сама его объективность. Однако, с другой
стороны, опять-таки точно так же утверждается, что мы все же не можем познавать
вещей, каковы они в себе и для себя, и что истина недоступна познающему разуму;
что та истина, которая состоит в единстве объекта и понятия, есть все же лишь
явление и притом опять-таки потому, что содержание-де есть лишь то
многообразное, чтб дано в созерцании. По этому поводу было уже отмечено, что,
напротив, именно в понятии снимается это многообразие, поскольку оно принадлежит
созерцанию в противоположность понятию, и что через понятие предмет возвращают к
его неслучайной существенности; эта существенность выступает в явлении, и именно
поэтому явление есть не просто нечто лишенное сущности (Wesenloses), а
проявление (Manifestation) сущности. Но ставшее вполне свободным проявление
сущности и есть понятие. - Это не значит, что положения, о которых мы здесь
напоминаем, суть догматические утверждения, ибо они выводы, вытекающие сами
собой из всего изложения сущности. Теперешняя точка зрения, к которой привело
это изложение, состоит в том, что понятие есть форма абсолютного, которая выше
бытия и сущности. Так как оказалось, что с этой стороны оно подчинило себе бытие
и сущность, к которым при других исходных точках принадлежит также чувство,
созерцание и представление и которые явились предшествующими ему условиями, и
что понятие есть их безусловное основание, то теперь остается еще вторая
сторона, рассмотрению которой и посвящена эта третья книга логики, а именно
изложение того, каким образом понятие внутри себя и из себя создает ту
реальность, которая в нем исчезла. Поэтому мы, конечно, согласились с тем, что
познание, ограничивающееся лишь понятием просто как таковым, еще неполно и дошло
еще только до абстрактной истины. Но его неполнота состоит не в том, что оно
лишено той мнимой реальности, которая, как полагают, дана в чувстве и
созерцании, а в том, что понятие еще не сообщило себе своей собственной, из него
самого произведенной реальности. В том-то и состоит абсолютность понятия,
выявляемая в противоположность эмпирическому материалу и в нем, а точнее, в его
категориях и рефлективных определениях, что материал этот истинен не в том виде,
в каком он являет себя вне и до понятия, а исключительно в своей идеальности или
в [своем] тождестве с понятием. Выведение из него реального, если угодно назвать
это выведением, состоит по существу своему прежде всего в том, что понятие в
своей формальной абстрактности оказывается незавершенным и через диалектику,
имеющую свое основание в нем самом, переходит к реальности так, что производит
ее из себя, а не так, что возвращается к некоторой готовой, найденной в
противоположность ему реальности и прибегает к помощи чего-то, чтб показало себя
несущественным в явлении, потому что, мол, понятие искало лучшего, но не нашло
его. - Всегда будет достойным удивления то, что философия Канта признала то
отношение мышления к чувственному наличному бытию, дальше которого она не пошла,
лишь за релятивное отношение простого явления, и хотя она и признала и объявила
их высшее единство в идее вообще и, например, в идее созерцающего рассудка,
однако не пошла дальше этого релятивного отношения и дальше утверждения, что
понятие совершенно отделено и остается отделенным от реальности; тем самым она
признала истиной то, чтб сама объявила конечным познанием, а то, чтб она считала
истиной и определенное понятие чего она установила, объявила чем-то непомерным,
недозволительным и пустым порождением мысли.
Так как здесь речь идет прежде всего об отношении логики (а не науки вообще) к
истине, то следует далее согласиться еще и с тем, что логика как формальная
наука не может и не должна содержать и ту реальность, которая составляет
содержание последующих частей философии - наук о природе и духе. Эти конкретные
науки, несомненно, имеют дело с более реальной формой идеи, чем логика, но
притом не так, чтобы они возвращались опять к той реальности, от которой уже
отказалось сознание, возвысившееся от своего явления до науки, или же к
применению таких форм (каковы категории и рефлективные определения), конечность
и неистинность которых выявлены в логике. Напротив, логика показывает, как идея
поднимается на такую ступень, где она становится творцом природы и переходит к
форме конкретной непосредственности, понятие которой, однако, снова разрушает и
этот образ, для того чтобы стать самим собой в виде конкретного духа. В отличие
от этих конкретных наук, имеющих и сохраняющих, однако, логическое или понятие в
качестве внутреннего образующего начала (Bildner) подобно тому как логическое
было их прообразом (Vorbildner), сама логика есть, конечно, формальная наука, но
наука об абсолютной форме, которая есть внутри себя тотальность и содержит
чистую идею самой истины. Эта абсолютная форма имеет в самой себе свое
содержание или свою реальность; так как понятие не есть тривиальное, пустое
<< Пред. стр. 2 (из 30) След. >>