<< Пред. стр. 42 (из 284) След. >>
просто хочу пощадить тебя.
Я был пойман на крючок, и настаивал, чтобы он рассказал яснее, что
имеется в виду.
А ты уверен, что тебе захочется слушать правду? - спросил он, зная,
что я не скажу нет, даже если бы жизнь моя зависела от этого.
- Конечно, я хочу слышать все, что ты можешь выложить мне, - резко
ответил я.
Он захохотал над этим, как над забавной шуткой, и чем дольше он
смеялся, тем большим становилось мое раздражение.
- Я не вижу здесь ничего смешного, - сказал я.
- Иногда основную истину нельзя подделать, - сказал он. - основная
истина в таком случае как глыба на дне огромной кучи вещей, эдакий
краеугольный камень. Если мы жестко посмотрим на нижнюю глыбу, нам может
не понравиться результат. Я предпочел бы избежать этого.
Он снова засмеялся. Его глаза, сверкая озорством, казалось,
приглашали меня продолжать затронутую тему. И я вновь заявил, что хочу
знать, о чем он говорит. Мне хотелось казаться спокойным, но настойчивым.
- Хорошо, если ты и вправду этого хочешь, - сказал он со вздохом
человека, которому надоели бесконечными просьбами. - прежде всего, я
должен сказать, что все, что я делаю для тебя - я делаю бесплатно. Ты
ничего мне не должен. И как ты знаешь, я безупречен с тобой. Причем моя
безупречность с тобой не является капиталовложением. Я не ухаживаю за
тобой в надежде, что когда я стану немощным, ты присмотришь за мной. Но я
все же извлекаю некоторую неисчислимую выгоду из нашего общения, и этот
вид вознаграждения безупречно имеет дело с той нижней глыбой, о которой я
упоминал. Но извлеченная мною вещь наверняка или будет для тебя
непонятной, или просто не понравится тебе.
Он остановился и посмотрел на меня с дьявольским блеском в глазах.
- Расскажи мне об этом, дон Хуан! - воскликнул я, разъяренный его
тактикой проволочек.
- Мне бы хотелось, чтобы ты держал в уме то, что я рассказываю тебе
об этом по твоему настоянию, - сказал он, по-прежнему улыбаясь.
Он сказал правду. Я был просто возмущен.
- Если бы ты судил обо мне по моим действиям с тобой, - начал он. -
ты бы признал, что я образец терпения и последовательности. Но ты не
знаешь, что, достигая этого, я борюсь за безупречность, которую раньше
никогда не имел. Для того, чтобы проводить с тобой время, я ежедневно
трансформирую себя, сдерживая себя благодаря ужасно мучительным усилиям.
Дон Хуан был прав. Мне не понравилось то, что он сказал. Я попытался
сохранить свое лицо и саркастически отпарировал удар.
- Не такой уж я плохой, дон Хуан, - сказал я.
Мой голос прозвучал неожиданно неестественно.
- Да нет же, ты плохой, - сказал он довольно серьезно. - ты мелочный,
расточительный, упрямый, насильственный, раздражительный и самодовольный.
Ты угрюмый, тяжелый и неблагодарный. Твоя способность к
самоиндульгированию неистощима. И что хуже всего, у тебя есть возвышенная
идея о себе самом, которая, кстати, ничем не подкреплена.
- И если говорить честно, одно твое присутствие вызывает во мне
чувство, чем-то похожее на тошноту.
Я хотел рассердиться. Я хотел протестовать и выразить недовольство,
что он не прав, говоря так обо мне, но не мог произнести ни одного слова.
Я был уничтожен. Я оцепенел.
Мой вид, после того, как я выслушал нужную истину, был таким, что дон
Хуана буквально ломало в приступах смеха, и я даже боялся, как бы он не
задохнулся.
- Я же говорил, что тебе это не понравится, или ты вообще ничего не
поймешь, - сказал он. - доводы воина очень просты, но радикально его
ухищрение. Воин считает редчайшей возможностью реализацию подлинного шанса
быть безупречным, несмотря на свои базовые чувства. Ты даешь мне этот
уникальный шанс.
Акт отдавания, свободно и безупречно, омолаживает меня и возобновляет
мое удивление. То, что я извлекаю из нашего общения, имеет неоценимое
значение для меня. Я просто у тебя в долгу.
Когда он посмотрел на меня, его глаза блестели, но уже без озорства.
Дон Хуан начал объяснять то, что он делал.
- Я нагваль, и передвигаю твою точку сборки блеском своих глаз, -
сказал он сухо. - глаза нагваля могут делать это. И это нетрудно. В конце
концов, глаза всех живых существ могут передвигать точку сборки кого-либо
еще, особенно если их глаза сфокусированы на "намерении". В нормальных
условиях, однако, глаза людей сфокусированы на мире, выискивая пищу...
Выискивая убежище... Он подтолкнул меня.
- Выискивая любовь, - добавил он, и громко захохотал.
Дон Хуан постоянно дразнил меня "выискиванием любви". Он все не мог
забыть наивный ответ, который я дал ему, когда он спросил меня, чего же я
действительно ищу в жизни. Он подводил меня к признанию того, что я не
имею ясной цели, и буквально завыл от смеха, когда я сказал, что ищу
любовь.
- Хороший охотник гипнотизирует свою жертву глазами, - продолжил он.
- своим взглядом он передвигает точку сборки своей жертвы, и все же его
глаза обращены на мир в поисках пищи.
Я спросил его, могут ли маги гипнотизировать людей своим взглядом. Он
тихо хохотнул и сказал, что на самом деле я хочу знать, могу ли я
гипнотизировать своим взглядом женщин, несмотря на то, что мои глаза уже
сфокусированы на мире в поисках любви. Он добавил уже серьезно, что
предохранительным клапаном магов было то, что со временем их глаза
действительно фокусируются на "намерении", и их больше не интересует их
гипнотическое воздействие на других людей.
- Но магам, чтобы использовать блеск своих глаз для передвижения
своей точки сборки или кого-либо еще, - продолжал он. - необходимо быть
безжалостными. Вот поэтому они и знакомятся с той особой позицией точки
сборки, которая называется местом отсутствия жалости. Это особенно верно
для нагвалей.
Он сказал, что каждый нагваль развивает специфический сорт
безжалостности наедине с самим собой. Он взял для примера мой случай и
сказал, что благодаря моей неустойчивой естественной конфигурации, я
представляюсь для видящих не как сфера светимости, составленная из четырех
шаров, вдавленных друг в друга - обычная структура нагваля, - а как сфера,
составленная только из трех сжатых шаров. Эта конфигурация автоматически
скрывает мою безжалостность за маской индульгирования и неряшливости.
- Нагвали всегда вводят в заблуждение, - сказал дон Хуан. - они
производят впечатление того, что являются не теми, причем делают это так
совершенно, что все, включая тех, кто хорошо знает их, верят в их
маскарад.
- Я действительно не понимаю, неужели ты хочешь сказать, что я
маскируюсь, дон Хуан? - запротестовал я.
- Ты выдаешь себя за индульгированного, расслабленного человека, -
сказал он. - ты создаешь впечатление щедрого добряка с огромным
состраданием. И все уверены в твоей искренности. Они могут даже
поклясться, что ты действительно такой.
- Но я действительно такой!
Дон Хуан скорчился от смеха.
Направление беседы приняло оборот, который был мне не по душе. Я
хотел двигаться только прямо, я ему возразил, что искренен во всех своих
поступках. Я требовал, чтобы он дал мне пример моей инаковости. Он сказал,
что я насильственно подсовываю людям свою неоправданную щедрость, давая им
доказательство моей непринужденности и открытости. Я возразил, что быть
открытым - черта моей натуры. Он засмеялся и ответил, что если это так, то
почему я всегда требую, правда, не выражая этого вслух, чтобы люди, с
которыми я имею дело, осознавали, что я обманываю себя. Доказательством
служит то, что когда им не удается осознать мою маску, и они принимают мою
псевдо-слабость за чистую монету, я обрушиваю им на голову свою холодную
безжалостность, которую пытаюсь замаскировать.
Его замечание вызвало во мне чувство отчаяния, так как я был не
согласен с ним. Но я молчал. Я не пытался доказать ему, что я обижен. И
просто не знал, что делать, когда он встал и пошел прочь. Я остановил его,
схватив за рукав. Это было незапланированное движение какой-то части меня,
это она пугала меня и заставляла его смеяться. Он снова сел, изобразив на
лице чувство удивления.
- Мне не хочется показаться грубым, - сказал я, - но я должен узнать
об этом больше, хотя это и расстраивает меня.
- Заставь свою точку сборки двигаться, - посоветовал он. - мы уже
говорили о безжалостности раньше. Ну вспоминай же!
Он смотрел на меня с искренним ожиданием, хотя и видел, что я ничего
не могу вспомнить. Он снова заговорил об образах безжалостности нагвалей.
Он сказал, что его собственный метод состоит в том, чтобы подвергать людей
порывам принуждения и отрицания, скрываемым за обаянием понимания и
рассудительности.
- А что собой представляют все эти объяснения, которые ты даешь мне?
- спросил я. - неужели они результат истинной рассудительности и желания
помочь мне понять?
- Нет, - ответил он. - они являются результатом моей безжалостности.
Я страстно возразил, что мое собственное желание понять было
искренним. Он похлопал меня по плечу и объяснил, что мое желание понять
действительно искренне, но вот великодушие и моя щедрость - напускные. Он
сказал, что нагвали маскируют свою безжалостность автоматически, даже
против своей воли.
Пока я слушал его объяснения, у меня появилось странное ощущение в
задней части моего мозга, что когда-то мы уже подробно останавливались на
концепции безжалостности.
- Я не рациональный человек, - продолжал он, взглянув мне в глаза. -
я только кажусь им, поскольку моя маска очень эффективна. То, что ты
принимаешь за рассудительность, является моим отсутствием жалости. Ведь
безжалостность
- Это полное отсутствие жалости.
- В твоем случае, поскольку ты маскируешь свое отсутствие жалости
великодушием и щедростью, ты кажешься легким и открытым. Хотя на самом
деле ты так же щедр, как я рассудителен. Мы оба с тобой мошенники. Мы
совершенствуем искусство маскировки того факта, что не чувствуем жалости.
Он сказал, что полное отсутствие жалости его бенефактора было
замаскировано за фасадом добродушного, практичного шутника с непреодолимой
потребностью подшутить над каждым, с кем он входил в контакт.
- Маской моего бенефактора был счастливый, спокойный человек без
мирских забот, продолжал дон Хуан. - но под всем этим, как и все нагвали,
он был таким же холодным, как арктический ветер.
- Но ты же не холодный, дон Хуан, - сказал я искренне.
- Нет, я холодный, - настаивал он. - просто эффективность моей маски
дает тебе ощущение теплоты.
Он продолжал объяснять, что маска нагваля Элиаса состояла в доводящей
до бешенства дотошности относительно деталей и точности, которая создавала
ложное впечатление внимательности и основательности.
Он начал описывать поведение нагваля Элиаса. Рассказывая, он
по-прежнему смотрел на меня. И может быть из-за того, что он смотрел на
меня так внимательно, я никак не мог сконцентрироваться на том, что он мне
говорил. Я сделал невероятное усилие, стремясь собрать свои мысли.
Он секунду наблюдал за мной, а потом вернулся к объяснению
безжалостности, но я больше не нуждался в его объяснении и сказал ему, что
вспомнил все, что он хотел - тот день, когда мои глаза блестели в первый
раз. В самом начале моего ученичества мне удалось самостоятельно
переменить свой уровень сознания. Моя точка сборки достигла позиции,
которую называли местом отсутствия жалости.
МЕСТО ОТСУТСТВИЯ ЖАЛОСТИ
Дон Хуан сказал мне, что особой необходимости говорить подробно о
моем воспоминании нет, во всяком случае, не сейчас, поскольку разговор
используется только для подведения к воспоминанию. А раз точка сборки
передвинулась, полное переживание проживается вновь. Еще он сказал, что
для меня лучшим способом подойти к полному воспоминанию была прогулка.
После этого мы встали и пошли очень медленно и молчаливо по тропам
этих гор. Мы шли до тех пор, пока я не вспомнил все.
Мы находились на окраине Гуаямоса, в Северной Мексике, по пути из
Ногалеса, штат Оризона, когда мне стало ясно, что с дон Хуаном что-то не
так. Уже час или больше того он был необычно молчалив и мрачен. Я бы
ничего и не подумал об этом, но потом, внезапно, его тело бесконтрольно
задрожало. Его подбородок ударился о грудь, как будто мышцы шеи больше не
удерживали тяжесть его головы.
- Тебя затошнило от езды, дон Хуан? - спросил я в испуге.
Но он ничего не отвечал и только тяжело дышал через рот.
На первом этапе нашего путешествия, который занял несколько часов, с
ним было все в порядке. Мы много говорили обо всем и ни о чем. А когда мы
остановились в городе Санта Ана на заправку, он даже немного поотжимался
на капоте машины, разминая мышцы плеч.
- Что с тобой, дон Хуан? - спросил я.
Я почувствовал приступ беспокойства в животе. Как только я открыл
дверь машины со своей стороны, он вцепился в мою руку железной хваткой.
Очень тяжело и с моей помощью дон Хуан выбрался из машины через
водительское кресло. Очутившись на тротуаре, он, схватив мои плечи обеими
руками, с трудом выпрямил свою спину. В зловещем молчании мы дотащились по
улице до ветхого строения, где находился ресторан.
Дон Хуан всей тяжестью повис на моей руке. Его дыхание было таким
быстрым, а дрожь тела такой пугающей, что я запаниковал. Я оступился и
оперся о стену, удерживая наши тела от падения. Мое беспокойство было
таким сильным, что я даже не мог думать. Я взглянул в его глаза. Они были
тусклы. В них не было обычного блеска.
Мы неуклюже ввалились в ресторан, и заботливый официант, бросившись
нам навстречу, помог дон Хуану.
- Как ты себя чувствуешь сегодня? - крикнул он в ухо дон Хуану.
Он фактически перенес дон Хуана от дверей к столику, усадил его и
потом куда-то исчез.
- Ты знаешь его, дон Хуан? - спросил я, когда мы уселись.
Не глядя на меня, он прошептал что-то неразборчивое. Я встал и вышел
на кухню, разыскивая непоседливого официанта.
- Ты знаешь старика, который со мной? - спросил я его, когда наконец
наткнулся на него.
- Да, конечно, я знаю его, - сказал он, своим видом показывая, что у
него есть достаточно терпения, чтобы ответить на один вопрос. - это
старик, которого мучают припадки.
Такое заявление расставило все на свои места. Теперь я знал, что,
пока мы ехали, у дон Хуана случился легкий припадок. Здесь ничего нельзя
было сделать, чтобы избежать его, но я чувствовал себя беспомощным и
взволнованным. Чувство, что едва не произошло нечто худшее, вызывало
тошноту в моем желудке.
Я вернулся к столику и молчаливо сел. Вдруг все тот же официант
возник перед нами с двумя тарелками свежих креветок и двумя большими
мисками с черепаховым супом. Мне пришло в голову, что либо в ресторане
обслуживают только креветками и черепаховым супом, либо дон Хуан, бывая
здесь, заказывал только эти блюда.
Официант закричал дон Хуану так громко, что на миг заглушил гомон
посетителей.
- Надеюсь, тебе понравится твоя еда! - кричал он. - если я буду нужен
тебе, махни рукой. Я тут же подойду.
Дон Хуан утвердительно кивнул головой, и официант скрылся, ласково
похлопав его по спине.
Дон Хуан ел с жадностью, улыбаясь чему-то про себя. Я был так
обеспокоен, что мысль о еде вызывала во мне только тошноту. Но когда я
достиг знакомого мне порога беспокойства, получилось так, что чем больше я
волновался, тем более голодным себя чувствовал. Я попробовал еду и нашел
ее невероятно вкусной.
После еды я почувствовал себя немного лучше, но ситуация не
изменилась и мое беспокойство не уменьшалось.
Когда дон Хуан поел, он помахал рукой, подняв ее над головой. Тут же
подскочил официант и протянул мне счет.
Я заплатил ему, и он помог дон Хуану подняться. Он вывел его под руку
из ресторана и даже помог ему перейти через улицу и экспансивно попрощался
с ним.
Мы с трудом дотащились до машины, дон Хуан тяжело опирался на мою
руку, пыхтя и останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы перевести
дыхание. Официант стоял в дверях, словно желая убедиться, что я не дам дон
Хуану упасть.
Понадобилось две или три минуты, чтобы усадить дон хуана в машину.
- Скажи, чем я могу помочь тебе, дон Хуан? - умолял я.
- Разверни машину, - велел он запинающимся, едва слышным голосом, -
мне надо в другой конец города, в магазин. Там меня знают. Там мои друзья.
Я сказал ему, что не имею понятия, о каком магазине он говорит. Дон
Хуан начал что-то шептать бессвязно, у него началась истерика. Он яростно
бил ногами о пол машины и, надувая губы, сплевывал прямо себе на рубашку.
Потом у него наверняка был момент ясного сознания. Я был ужасно расстроен,
наблюдая, с каким усилием он пытается привести в порядок свои мысли. В
конце концов ему удалось объяснить мне, где находится нужный магазин.
Мой дискомфорт достиг наивысшего предела. Я боялся, что припадок дон
Хуана окажется гораздо серьезнее, чем я думал. Мне захотелось вылечить
его, отвезти к родным или к его друзьям, но я не знал их. Я не знал, что
мне делать дальше. Я развернулся и поехал к магазину, который, как он
сказал, был на другом конце города.
Я подумывал о том, чтобы вернуться в ресторан и спросить у официанта,
не знает ли он родных дон Хуана. Я надеялся, что кто-нибудь в магазине
узнает его. Чем больше я размышлял о своем неловком положении, тем больше
начинал жалеть себя. Дон Хуану приходил конец. У меня появилось ужасное
чувство потери, чувство судьбы. Мне будет нехватать его. Но чувство потери
сходило на нет от досады, что при худшем исходе все заботы о нем свалятся
на мои плечи.
Я колесил почти час, высматривая магазин, и не мог найти его. Дон
Хуан признался, что, возможно, он ошибается, и что магазин может быть в
другом городе. Вот тогда я полностью выдохся и понятия не имел о том, что
делать дальше.
В моем нормальном состоянии сознания у меня всегда было странное
чувство, что я знаю гораздо больше, чем говорит мне мой рассудок. Теперь
же под влиянием его умственного кризиса я был уверен, не зная почему, что
его друзья ждут дон Хуана где-то в мексике, хотя не знал, где именно.
Мое изнеможение было более чем физическим. Это была смесь заботы и
вины. Меня тревожило, что я связался с хилым стариком, который, как я
теперь знал, по-видимому, был смертельно болен. И я чувствовал вину от
того, что оказался неверным ему.
Я остановил машину около береговой черты. Потребовалось около десяти
минут, чтобы вытащить дон Хуана из машины, мы пошли к океану, но стоило
нам приблизиться к нему, как дон Хуан шарахнулся в сторону и отказался
<< Пред. стр. 42 (из 284) След. >>