Сталин

Страница 2

И в обоих случаях Сталин — живой. Не только у Симонова, кото­рый описывает собственные встречи с ним, цепко во всех деталях запом­ненные и тотчас, по свежей памяти подробно и зримо воспроизведен­ные, но и у Рыбакова, не имевшего таких встреч: в его романе, кото­рому по ряду других позиций предъявлено немало справедливых претензий, образ Сталина нарисован с такой степенью художествен­ной убедительности, которая, кажется, просто не оставляет места для каких-то иных литературных интерпретаций. Где же правда: там или здесь?

А если здесь и там, то как совместить эти две правды между собою, как привести их к какому-то общему знаменателю?

В рамках “личностного” подхода задача, по-видимому, не имеет решения. Однако нынче уже стал возможным совершенно другой взгляд на предмет затянувшегося спора — оценка исторической роли Сталина на основе такого решающего и вполне объективного крите­рия, как характер созданной под его руководством системы общест­венных отношений.

По-разному именуется сегодня эта система, пока не получившая в нашей теории (да и где она? еще только пробуждается от тяжкого, протяженностью в несколько десятилетий, летаргического сна) адекватного и общепризнанного обозначения: “казарменный ком­мунизм”, “казарменный социализм”, “Административная Систе­ма”, “военно-бюрократический репрессивный режим” и т. п. Но, кажется, все так или иначе сходятся на том, что ее определяющими признаками являлись последовательный антидемократизм; подчинение общества государству, а государства — режиму личной власти; исклю­чительно административно-командные методы руководства: мало эффективность экономики, основанной — как в беспаспортной деревне, так и в городе — на фактически принудительном труде; хронически низкий уровень жизни масс в резком контрасте с привилегирован­ной бюрократической верхушкой; бесправие и произвол; сплошная официализация всех форм духовной жизни общества с культом Вождя в центре официальной идеологии и созданной ею мифологизиро­ванной картиной мира; жесткий изоляционизм во внешней политике. Ясно, что эта система представляла собой злую карикатуру на то общество всеобщего равенства, свободы и счастья, которое под име­нем социализма было многовековой мечтой угнетенных, ради которого совершалась наша революция, строилась та же промышленность и пр. Ясно, что создание, а тем более укрепление подобной систе­мы, когда антинародный характер ее уже вполне определился, под­держание ее неизменности всей мощью тоталитарного государства нельзя рассматривать иначе, как прямую измену революции, созна­тельный обман трудящихся масс, грубое насилие над ними, цинич­ное надругательство над их энтузиазмом и верой.

И вот если с такой точки зрения мы посмотрим на Сталина, то при самой полной объективности не останется места никакой двой­ственности в оценках.

Он был мудр, а порою и добр? Допустим. Но это была поистине мудрость змеи, а доброта — сытого тигра. Гениален? Да, если хотите, это был подлинный гений зла. Он обладал государственным умом и железной волей, он умел добиваться поставленных целей? Тем хуже, ибо реальной целью его была государство-тюрьма. Он создал великую державу, но не для человека, которого в ней давили, как муравья, а единственно для себя, для своей безраздельной власти и тысячелетней славы. И по неумолимой логике вещей слава эта до­вольно быстро обернулась для нашей страны бесславием — все­объемлющей отсталостью, тупиком и застоем. Со всеми своими силь­ными сторонами (и в немалой мере благодаря именно им) он— мрачная, безусловно отрицательная фигура нашей истории, и нет в его деятельности решительно ничего, что противоречило бы такому выводу.

Он мог принимать правильные, даже гуманные решения по тем или иным конкретным вопросам хозяйства, социального обеспечения, культуры, но лишь постольку, поскольку это отвечало долговременным интересам построенной им в целом антигуманной системы и в заданных ею масштабах, рамках и формах. А какой тиран, какой деспот, если он не глуп и заинтересован в прочности своей тирании, не принимает по временам подобных решений?

Сталин возглавил поистине великую, поистине Отечественную, войну против германского фашизма — страшной угрозы для всего человеческого рода- Так. И его роль в этой войне не следует преумень­шать: она была безусловно велика (пусть и не в меру обычной полно­ты его власти, в тот момент резко ограниченной рядом не зависевших от него обстоятельств, волею противника, реальным соотношением сил на фронте, необходимостью считаться с доводами специалистов воен­ного дела и пр.). Но даже если мы оставим за рамками разговора всю неоднозначность, всю двойственность этой роли: и уничтожение

перед войной преобладающей и лучшей части нашего генералитета, и самоослепление “дружбой” с Гитлером, и вызванные этим тяжкие поражения 1941—1942 годов, и многое другое, о чем сейчас все больше пишут; если не напомним себе и о том, какой кровью досталась нашему народу озаглавленная именем Сталина победа,— даже и она, эта вели­кая победа, не может послужить его оправданию в глазах поко­лений.

Почему? Да потому, что и смысл войны, ценность победы для народа и его Вождя, для армии и ее Генералиссимуса совпали в действительности лишь отчасти. Враг был один, цель его изгнания с родной земли, как и цель уничтожения фашизма, была общей. Однако если народ, как сказано в “Василии Тёркине”, вел с врагом “бой . святой и правый, смертный бой не ради славы, ради жизни на земле”, то к Сталину этих слов не отнесешь. Если солдат, “битый, тертый, жженый”, но вместе с тем и внутренне освобожденный великой войной, поднятый ею в своем человеческом достоинстве, связывал с победой мечту о жизни справедливой и счастливой, в которой он будет хозяином своей судьбы, то кремлевский Хозяин — восстановление своей чуть было не утраченной власти, ее распространение на иные земли, неру­шимую прочность и диктаторскую полноту. В этом смысле можно сказать, что солдат и его Генералиссимус воевали как бы на двух разных войнах, лишь частично совпавших между собою. И недаром не успел смолкнуть гром победного салюта, как маршал Жуков оказал­ся в опале, а из народа-победителя стали выбивать дух фронтовой ; независимости и свободы — ждановскими постановлениями о литературе и искусстве, 25-летними сроками за “высказывания” и пр. Это неявное, но существенное и с течением времени нараставшее не­совпадение народного и сталински-государственного содержания Оте­чественной войны с глубокой проницательностью обнаружено романом В. Гроссмана “Жизнь и судьба”.

История щедра на парадоксы. Деспот, заливший кровью свою страну и в этом смысле, может быть, единственный в ней настоящий “враг народа”, вынужден ради сохранения своей жизни и власти нести знамя справедливой народной войны против еще более свирепого и безжалостного врага; деспот, которого успех в этой войне (добы­той еще большей, без счета и без жалости пролитой народной кровью) нарекает чуть ли не спасителем человеческого рода,— это ли не дьявольская гримаса истории, словно специально придуманная для того, чтобы окончательно спутать в нашем и без того заблу­дившемся сознании все понятия о добре и зле! Можно понять добро­совестных сталинистов, тех, чье отношение к Сталину не замешано на корыстной заинтересованности в сохранении социально-должно­стной пирамиды и командных методов руководства: во всем этом, действительно, не так-то просто разобраться. До сих пор непро­сто, не говоря уже о былых временах. И все же сегодня, в отличие от тех времен, мы, повторим еще опыта, которым мы тогда располагали.

Пока в нашем распоряжении был только опыт “периода культа этичности”, естественно было на первых порах полагать, что все зло — в этом культе и в самой личности тирана. И стоит его развен­чать, стоит отменить наиболее драконовские его указы, открыть ворота лагерей, провозгласить “восстановление ленинских норм”, как, все действительно и придет в норму. Правда, уже тогда — и чем дальше, тем тверже—раздавались голоса о необходимости углублять крити­ческое осмысление проблемы. Передовая общественная мысль допыты­валась, как же стало возможным все то, что теперь законно ставилось в вину сталинскому руководству, и что же в таком случае сталось с партией, Советами, марксизмом-ленинизмом, с самим социализмом. наконец. Но, во-первых, тогдашние “силы торможения” клеили ярлык “ревизионизма” уже на одну постановку подобных вопросов, а во-вторых, нужно признать, что в целом, как общество, к подлинному их разрешению мы в тот момент еще не были готовы. Нужно было увидеть сталинское в самом' Хрущеве, в его методах руководства тогдашней хозяйственной и политической перестройкой, а главное — нужно было пережить все, что будет потом, при Брежневе и его преем­никах, когда даже такая ограниченная перестройка окажется затоп­тана и наступит долгая, глухая “эпоха застоя”, чтобы окончательно отдать себе отчет: суть не в лицах и даже не в тех конкретных формах, которые может принимать выкованная Сталиным система бюрократической диктатуры,— суть в самой этой системе. Она может быть по-сталински жесткой или по-брежневски “либеральной”, но в любом своем варианте она античеловечна, в любых своих моди­фикациях означает для общества паралич и тупик.