Самозванство

Страница 2

Исходя из этого, попробуем объяснить перелом, ко­торый произошел в сознании Пугачева летом 1773 года после встречи с яицкими казаками. До сего времени он хотел лишь увести казаков за пределы Российского госу­дарства, на «вольные земли». Однако в августе 1773 года под руководством Пугачева началось восстание, целью которого было продвижение через Оренбург и Казань на Москву и Петербург. Эта метаморфоза обычно объясня­ется тем, что Пугачев почувствовал за собой силу «чер­ни» и казачества, или тем, что он с самого начала гото­вился к восстанию, а версия о выводе яицких казаков в другие места была придумана им для того, «чтобы про­верить, на какие действия способна казацкая масса».

На наш взгляд, Пугачев был просто вынужден принять этот план действий. Так, после поражения под Казанью (июль 1774 года) яицкие казаки обращались к Пугачеву, решившему идти по Волге к Дону, с такими словами:

«Ваше величество! Помилуйте, долго ли нам так стран­ствовать и проливать человеческую кровь? Время вам итти в Москву и принять престол!» Точно также в 1604 году донские казаки писали Лжедмитрию I в Польшу, чтобы «он не замешкал, шел в Московское государство, а оне ему все ради».

Кстати, за стремлением Пугачева уйти на Дон также можно усмотреть традиционный для монарха мотив. Для сознания тяглого населения XVII—XVIII веков характерно представление о союзе «подлинного» царя с донскими казаками. В 1650 году восставшие псковичи были увере­ны, будто царь из Польши «будет с казаками донскими и запорожскими на выручку вскоре». Крестьяне Тамбовско­го уезда в мае—июне 1708 года передавали друг другу новость, что царевич Алексей ходит по Москве в окруже­нии донских казаков и велит бросать бояр в ров. В 1772 году в Козлове распространялся слух, что импера­тор Петр III жив, «ныне находится благополучно у донских казаков и хочет итти с оружием возвратить себе престол». И Пугачев, рискуя быть узнанным своими земляками, со­знавая эту опасность, тем не менее двигался со своим войском на Дон.

Теперь поговорим о таком признаке «праведного» царя, как «благочестивость», которая заключалась прежде всего в строгом соответствии образа жизни предписани­ям «царского чина». Истинный государь должен был вы­полнять все установления православия, строго соблюдать национальные обычаи и традиции двора.

Сообразно с этим, для развенчания Лжедмитрия I его противники ссылались на то, что он дружил с иностран­цами, занимался колдовством, относился с пренебреже­нием к иконам и церковным обрядам, не следовал тра­дициям русского быта. Представления о Петре 1 как «под­менном», «ложном» царе во многом обязаны своим возникновением тому, что он ввел брадобритие, инозем­ные обычаи и одежду, кутил с иностранцами, устраивал фейерверки, издевался над священнослужителями и час­то покидал свое государство. Можно привести и такой пример. В 1722 году взбунтовался гарнизон сибирского города Тара. Поводом послужил петровский указ принести присягу будущему наследнику трона, имя которо­го, однако, не называлось. «Восставшие объявляли, что они будут присягать только такому наследнику, царское происхождение и православная вера которого несом­ненны».

Для признания в народе какого-либо претендента на царский трон в качестве «благочестивого», а значит, «ис­тинного» государя требовалось, ко всему прочему, что­бы он жаловал и одаривал своих сторонников, чтобы его сопровождала свита из знати (настоящей или созданной самим самозванцем). Например, «царевич Петр», один из предводителей крестьянской войны начала XVII века, по происхождению казак, создал при себе «думу» из бояр и дворян и «неизменно ставил во главе армии или отдель­ных отрядов титулованных лиц». Пугачева также сопро­вождала свита из «генералов» и «графов».

Кроме того, самозванец, чтобы не порождать криво­толков, должен был избегать панибратства с простыми людьми, соблюдать определенную дистанцию в отноше­ниях с ними. Ввиду этого женитьба Пугачева — «Петра III» на простой казачке вызвала сомнения в том, что он импе­ратор, даже у его жены.

История крестьянской войны 1773—1775 годов позво­ляет добавить еще один штрих к фольклорному портрету «благочестивого» (сиречь «истинного») царя. Среди при­чин, породивших у сподвижников Пугачева сомнения в его императорском происхождении, была и его неграмот­ность. «Настоящий» государь должен был подписывать свои указы собственноручно, а Пугачев этого не делал. И хотя он предупредил своего секретаря А. Дубровского, что тот будет сразу же повешен, если проговорится, тай­ну сохранить оказалось невозможно. В результате «слу­хи о том, что Пугачев не знает грамоты, ибо не подписы­вает сам своих указов, и потому является самозванцем, послужили основанием к организации заговора, завер­шившегося несколькими неделями спустя арестом Пуга­чева и выдачей его властям».

Таким образом, далеко не всякий, кто стремился по­мочь народу, кто играл роль «справедливого» (и только) царя, мог получить массовую поддержку. В 1608 году по приказу Лжедмитрия II донские казаки казнили двух «ца­ревичей», с которыми сами же пришли к Москве. Если бы для казаков главным было то, насколько госу­дарь «свой», то, очевидно, они бы предпочли собственных «царевичей» более чуждому для них «царевичу Дмитрию». Но все вышло наобо­рот. Из этого следует, что царистские представ­ления народа не могли быть объектом созна­тельного манипулирования.

И совершенно естественно выглядит пове­дение тех донских казаков, которые на время оказывались в рядах пугачевцев, поверив, что он действительно «Петр III». Однако ничтоже сумняшеся они покидали восставших, как только убежда­лись, что ими руководит самозванец. И так они поступа­ли несмотря на то, что Пугачев щедро одаривал донских казаков, склонившихся под его знамена, и назначал их на командные посты. Кстати, подавляющее большинство донских казаков к призывам Пугачева осталось равнодуш­ным. И это во многом объясняется тем, что «среди донс­ких казаков, особенно низовых, все больше распростра­нялся слух о том, что вождем восстания является их зем­ляк Емельян Пугачев».

«Наивный монархизм» был не базой, а препятствием для сознательной поддержки заведомого и явного само­званца. Даже ближайшее окружение самозваного претен­дента на престол должно было пребывать в уверенности, что служит «истинному», «настоящему» государю. Само­званец должен был выдвинуть такую программу, которая бы указывала не просто путь к вольной и сытой жизни, но и строго определенные методы достижения цели — уже намеченные народным сознанием.

Отмеченные выше особенности впрямую относятся и к самозваным пророкам и мессиям. Оба типа самозванчества (царистской и религиозной окраски) по сути своей — явления одного порядка. Родство их видится уже в том, что человек, принявший имя какого-либо пророка или самого Христа, теряет свободу жизненного выбора. Он обречен играть свою роль так, как это предписано мас­совым сознанием, делать то, что от него ожидают. Пре­тензии такого лица на получение им свыше каких-либо полномочий могли быть признаны окружающими только в том случае, если его облик и поведение соответствова­ли агиографическим канонам, нормам «жития святых».

Вспомним, например, двух «расколоучителей» — мо­наха Капитона и протопопа Аввакума. Оба они считали себя посланниками «вышняго Бога», и оба сумели убедить в этом большое число людей. Капитон истязал себя поста­ми (ел только сухой хлеб, и то раз в 2—3 дня), носил тяже­лые вериги (каменные плиты в три пуда) и даже спал в подвешенном состоянии, зацепившись веригами за крюк в потолке. В общем, жил так, как жили до него многие под­вижники, причисленные впоследствии к лику святых.

Протопоп Аввакум избрал другой путь — он стал «стра­дальцем за веру». Он был уверен, что именно в борьбе против «никонианства», требующей душевной стойкости, заключается его миссия «пророка» и «Христова' послан­ника». Саму свою жизнь он считал «делом Божьим», на­градой за исполнение которого будет причисление к со­нму праведников.

По правде говоря, Аввакум был достоин такой награ­ды. Еще будучи попом в нижегородском селе Лопатицы, он за обличения местных «начальников» неоднократно оказывался жестоко избитым. Доставалось ему и от при­хожан, недовольных строгостью своего пастыря. Став протопопом в Юрьевце Поволжском, Аввакум через два месяца был вынужден покинуть город. Толпа мужиков и баб, которых Аввакум, «унимал отблудни», вооружившись «батогами» и «рычагами», избила его до полусмерти и хотела вообще убить, но вмешался воевода и спас блюс­тителя нравственности.