Последние страницы истории романовской монархии (лето 1914 – февраль 1917 годов)

Страница 6

Совокупностью всех имеющихся в департаменте полиции данных об общественно-оппозиционных и революционных движениях устанавливается, что хотя, действительно, весьма энергичные и планомерные действия руководителей и главных участников этих движений под предлогом обороны и спасения России от гибели направлены к изменению существующего строя, но, во-первых, как оппозиционные, так и революционные силы сами, вследствие распыленности их, не сорганизовались и не объединились для решительных выступлений в данный момент или в ближайшем будущем, а во-вторых, несмотря на все попытки представителей революционного и оппозиционного движения им до сего времени не удалось революционизировать в должной мере и сорганизовать крестьянские массы и, надо полагать, не удастся этого сделать в близком будущем, благодаря… благоприятно сложившимся для деревни экономическим условиям. Между тем, как показал революционерам опыт возбуждения частичных вооруженных восстаний, подобного рода выступления без участия в них крестьянских масс не могут достигнуть поставленных целей и неизбежно повлекут за собой лишь новый и на этот раз окончательный, по их мнению, разгром революции.

Такое положение вещей в революционном лагере, в связи с неимением в распоряжении революционеров оружия для вооружения боевых дружин, и делает близкие революционные выступления неосуществимыми…» (Буржуазия накануне Февральской революции 1917 г. в документах и материалах. М.—Л., 1927, с. 136-139).

Процитированный документ чрезвычайно интересен тем, что, написанный в канун февральских событий 1917 года, он, признавая внутриполитическую напряженность, возможность рабочих беспорядков в крупных городах, вместе с тем напрочь отрицает наличие в стране конкретных условий для осуществления революции.

Примерно о том же – о подготовленности почвы для политических эксцессов – сообщал по инстанции и начальник Петроградского губернского жандармского управления: «Исключительная серьезность переживаемого страною исторического момента и те неисчислимые катастрофические бедствия, коими могут угрожать всему жизненному укладу государства, возможные в близком будущем бунтарские выступления озлобленных тяготами повседневного существования низов населения империи… властным образом диктуют крайнюю необходимость спешных и исчерпывающих мер к устранению создавшейся неурядицы и разрежению излишне сгустившейся атмосферы общественного недовольства…

Почва для подобных эксцессов вполне готова: экономическое положение массы, несмотря на огромное увеличение заработной платы, более чем ужасно.

В то время как заработная плата у массы поднялась всего на 50% и лишь у некоторых категорий на 100 --200%, цены на все продукты возросли на 100 –500%. По данным, собранным больничной кассой завода «Треугольник», заработок рабочего до войны, считая посуточно,

был: теперь же:

Чернорабочего 1 руб.—1 руб. 25 коп. 2. 50 коп.—3 руб.

Слесаря 2—2.50 4—5 руб.

Монтера 2—3 5—6 руб.

В то же время и стоимость предметов потребления рабочего изменилась следующим невероятным образом:

были: теперь же:

Угол 2—3 руб. в месяц 8—12 руб.

Обед (в чайной) 15—20 коп. 1—1.30 руб.

Чай 7 коп. 35 коп.

Сапоги 5—6 руб. 20—30 руб.

Рубаха 75—90 коп. 2.50—3 руб.

Но помимо тяжелого экономического положения, «политическое бесправие» рабочих сделалось за последнее время совершенно «невыносимым и нетерпимым». Запрещение рабочих собраний… закрытие профессиональных организаций, преследование активных деятелей заводских больничных касс, приостановление рабочих органов и печати и пр. – заставляют рабочие массы, руководимые в своих действиях и симпатиях наиболее сознательными и уже революционизировавшимися элементами, резко отрицательно относится к правительственной власти и протестовать всеми мерами и средствами против дальнейшего продолжения войны» (там же, с. 127, 131-132).

Сведения полиции о намечаемом «кадетском наступлении» в Думе оказались верными.

Два дня спустя (1 ноября) лидер конституционно-демократической партии Народной свободы П. Милюков произнес речь, всколыхнувшую не только обитателей Таврического дворца, но и всю Россию (знаменательно, что оратора кадетов поддержал ярый монархист В.В. Шульгин). «Речи ораторов этого дня были запрещены для печати, и это устроило им самую широкую рекламу. Не было министерства и штаба в тылу и на фронте, в котором не переписывались бы эти речи, разлетевшиеся по страны в миллионах экземпляров. Этот громадный отзвук сам по себе превращал парламентское слово в штурмовой сигнал и являлся красноречивым показателем настроения, охватившего всю страну. Теперь у этого настроения был лозунг, и общественное мнение единодушно признало 1 ноября 1916 г. началом русской революции» (Страна гибнет сегодня, с. 12).

Оставим на совести П. Милюкова определение им даты «начала русской революции» (хотя, пожалуй, в данном утверждении есть некий резон применительно к началу открытого выступления кадетов как против самого Николая II, так и против самодержавной формы правления) и констатируем несомненно революционизирующее значение произнесенных речей, которые, по сообщению современного исследователя, «в десятках копий расходились по стране. В Петрограде цена за один экземпляр речи доходила до 3 рублей, в провинции – до полутора рублей. Многие переписчики вставляли в текст целые абзацы «от себя», так что копия речи становилась зачастую раз в десять радикальнее и острее самого выступления» (Алексеева И.В. Указ. соч., с. 230).

Что же такого было произнесено в Госдуме 1 ноября 1916 года? Приведем некоторые выдержки из речи П. Милюкова: «Господа члены Государственной Думы. С тяжелым чувством я вхожу сегодня на эту трибуну… Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе… (Голоса: «Верно».), ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными. …Мы говорим правительству, как сказала декларация (Прогрессивного) блока: мы будем бороться с вами, будем бороться всеми законными средствами до тех пор, пока вы не уйдете. Говорят, что один член совета министров, услышав, что на этот раз Государственная Дума собирается говорить об измене, взволнованно воскликнул: «Я, быть может, дурак, но я не изменник». (Смех.) Господа, предшественник этого министра был несомненно умным министром, так же как предшественник министра иностранных дел был честным человеком. Но их теперь ведь нет в составе кабинета. Так разве же не все равно для практического результата, имеем ли мы в данном случае дело с глупостью или изменою?

Когда вы целый год ждете выступления Румынии… а в решительную минуту у вас не оказывается ни войск, ни возможности быстро подвозить их… и, таким образом, вы еще раз упускаете благоприятный момент нанести решительный удар на Балканах, -- как вы назовете это: глупостью или изменой? (Голоса слева: «Одно и то же».) Когда, вопреки нашим неоднократным настаиваниям, начиная с февраля 1916 г. и кончая июлем 1916 г., причем уже в феврале я говорил о попытках Германии соблазнить поляков и о надежде Вильгельма получить полумиллионную армию, когда, вопреки этому, намеренно тормозится дело… а враг наш, наконец, пользуется нашим промедлением, -- то это: глупость или измена? (Голоса слева: «Измена».) Выбирайте любое. Последствия те же.

Когда со все большею настойчивостью Дума напоминает, что надо организовать тыл для успешной борьбы, а власть продолжает твердить, что организовать – значит организовать революцию, и сознательно предпочитает хаос и дезорганизацию – что это: глупость или измена? (Голос слева: «Измена». Аджемов: «Это глупость». Смех.) Мало того. Когда на почве общего недовольства и раздражения власть намеренно занимается вызыванием народных вспышек – потому что участие департамента полиции в последних волнениях на заводах доказано, -- так вот, когда намеренно вызываются волнения и без порядки путем провокации и при этом знают, что это может служить мотивом для прекращения войны, -- что это делается сознательно или бессознательно?