Александр Иванович Герцен

Страница 2

Трудно сказать, потеряла ли российская наука с уходом Герцена выдающегося ученого, но можно только пожалеть о том, что она потеряла талантливого и широко образованного популяризатора и публициста, а также прекрасного организатора. Сожалел ли сам Герцен о несостоявшейся научной карьере? В автобиографической книге "Былое и думы" Герцен с нескрываемой завистью пишет о своем друге немецком физиологе Карле Фогте, который, прежде чем оказаться втянутым в потерпевшую поражение германскую революцию 1848 г., стал признанным ученым, не расставшимся с микроскопом даже в годы эмиграции. При этом особое восхищение Герцена вызывала семья Фогта - одна из тех старинных немецких семей, члены которой из столетия в столетие становились профессионалами высочайшего класса в ремеслах, науках, искусстве, наконец, просто в умении воспитывать здоровых, целеустремленных и трудолюбивых детей.

Всего этого, пишет Герцен, нравственной связи поколений, положительного примера отцов, правильного воспитания, я был лишен, будучи вынужден с детских лет бороться со всем окружавшим меня. Поэтому, выходя из детской, заключает свое сравнение Герцен, "бросился в другой бой и, только что кончил университетский курс, был уже в тюрьме, потом в ссылке. Наука на этом переломилась, тут представилось иное изучение - изучение мира несчастного с одной стороны, грязного - с другой".

Герцен и проблемы становления науки в России

И все же только ли обстоятельства и условия жизни помешали Герцену стать ученым? Конечно, атмосфера николаевской России 30 - 40-х гг. была не слишком благоприятной для научных исследований. Тем не менее все возрастающее количество людей начинало заниматься наукой, причем некоторые из них делали это на мировом уровне. Достаточно вспомнить имена Лобачевского, Остроградского, Струве, Пирогова, Ленца, Зинина и других выдающихся ученых. В то же время и правительство начинало осознавать государственную важность науки и иногда выделяло средства на ее развитие не скупясь. Так, на строительство престижной, тогда самой передовой в мире Пулковской обсерватории была в 30-е гг. выделена колоссальная сумма 1,5 млн. рублей серебром.

В первой трети XIX в. к Московскому университету прибавились университеты в Дерпте (Тарту), Вильно, Казани, Харькове, Петербурге и Киеве. Безусловно, такого количества университетов было совершенно недостаточно для гигантской Российской империи,

однако развитие вузовской системы во многом тормозилось острейшей нехваткой квалифицированных преподавателей. Зачастую в созданных наспех университетах многие кафедры подолгу пустовали или влачили жалкое существование, а преподаватели задыхались от непосильной нагрузки, что, естественно, пагубно сказывалось на качестве подготовки студентов.

В своей деятельности российское правительство могло опереться лишь на армию полуграмотных чиновников. Поэтому не приходится удивляться тому, что жизненно важные для страны реформы запаздывали, а когда все-таки начинались, то проводились поспешно, путем простого копирования западных институтов. В результате, как резонно считал В. О. Ключевский, действия реформаторов лишь истощали народные силы и вызывали устойчивое отвращение ко всем попыткам казенного просвещения. Однако, разочаровываясь в способности правительства "обустроить Россию" и не желая сотрудничать с бездарным и деспотическим режимом, люди типа Герцена лишь увеличивали дефицит цивилизованности в государстве и тем самым уменьшали возможность прогрессивных изменений. Так возникал порочный круг, в существовании которого было заинтересовано только российское чиновничество.

Конечно, представить себе Герцена или Огарева, добровольно пошедшими на службу в николаевскую администрацию, трудно. Однако в области развития науки и университетского образования они могли бы сотрудничать с правительством, не слишком поступаясь принципами. Более того, именно в этой области российское дворянство первой половины XIX в., во всяком случае его просвещенная часть, могло, на мой взгляд, сыграть выдающуюся роль. Обладая политическим весом, материальными средствами, досугом, правом свободных поездок за границу, будучи самой образованной частью общества, оно располагало возможностями не только существенно ускорить становление отечественной науки, но и, заняв в ней ведущее положение, взять реванш за свое оттеснение чиновничеством, резко усилившееся после разгрома декабристов.

Безусловно, создание национальной науки - чудовищно сложная задача. Но ведь создало же российское дворянство великую литературу, что вряд ли было легче (организация издательского дела, преодоление цензурных препятствий, усвоение принадлежавших иной культуре художественных форм и т. д.), чем, например, развитие университетов. Тем не менее становление в России литературы, по сути, на добровольных началах, шло намного успешнее, чем поддерживаемой государством науки.

Говоря о возможной роли Герцена в "сайентизации" России, важно подчеркнуть и то, что западники, к которым он принадлежал, безоговорочно выступали за распространение в стране науки, видя в ней, в стиле европейских социальных идей, мощнейшее средство материального и духовного преобразования общества.

Но почему же тогда Герцен и другие радикально настроенные интеллигенты сами не занимались научными исследованиями, не преподавали в университетах, а предпочитали превращаться в "кающихся дворян", социалистов и революционеров? Почему тот же Герцен, разочаровавшись в Московском университете, не отправился продолжать свое образование за границу? Хотел ли он вообще заниматься наукой и, если да, то как и какой? Для ответа на эти вопросы мы должны обратиться к анализу его философских воззрений. В конце концов именно они стали фактически главной причиной обиды на Перевощикова, разочарования в науке и ухода из нее.

Упоминаемые Перевощиковым статьи - это философско-публицистическая работа Герцена "Дилетантизм в науке", которая в 1843 г. по частям выходила в журнале "Отечественные записки". Не исключено также, что Перевощиков мог быть знаком, хотя бы понаслышке, с первыми статьями "Писем об изучении природы" - большого историко-философского и историко-научного труда, над которым Герцен работал в 1844 - 1845 гг. и в феврале 1845 г. начал публиковать в этом же журнале. С "Отечественными записками" с 1840 г. активно сотрудничал и Перевощиков, напечатав в них ряд весьма интересных популярных статей об астрономии, ее истории и методологии. Таким образом, в этот период Герцен и его учитель, на первый взгляд, занимались одним и тем же делом - популяризацией и пропагандой науки в России. Что же в таком случае вновь вызвало раздражение Перевощикова?

"Дилетантизм в науке" А. И. Герцена

Работа Герцена "Дилетантизм в науке" - сочинение во многом уникальное, являющееся практически первой в России попыткой построить развернутую философскую концепцию развития науки, определить ее место в обществе и в духовной жизни человека. Сам Герцен характеризовал свою работу как пропедевтическую, предназначенную прежде всего тем, кто только приступает к изучению науки. При этом ее главная цель - предохранить начинающих от того опасного разочарования в науке, которое распространяется в российском обществе. (Естественно, той его части, с которой контактировал Герцен.) Он пишет, что, столкнувшись с первыми трудностями и не пойдя дальше предисловий, отечественные дилетанты все громче стенают теперь о том, что наука не соответствует высоким чаяниям духа и "вместо хлебов предлагает камни", что она слишком сложна, неинтересна и, кроме того, пользуется незнакомыми словами. Но самое главное, поскольку современная наука - всего лишь "разработка материалов", промежуточная стадия, то нет смысла корпеть над ней, так как все равно скоро появится новая, более совершенная и более доступная наука . Понятно, насколько опасными были подобные настроения в стране, где отсутствовали прочные научные традиции и где еще совсем недавно, помня о "чистке" Магницким Казанского университета, даже скептически настроенные профессора вставляли в свои лекции и учебники цитаты из Библии, всячески подчеркивая согласие науки и религии. Поэтому неудивительно, что Герцен, не жалея сарказма и возмущения, пишет, что этим романтикам и лжедрузьям науки нужна фактически не сама наука, а их собственные туманные представления о ней, возможность непринужденно пофилософствовать о различных проблемах, не утруждая себя необходимостью проверить собственные суждения опытом или вычислениями. Причем особенно беззащитной перед такими "любителями" науки оказывается философия, где чаще всего берутся судить о любых вещах, не удосужившись даже поверхностным знакомством с предметом.