<< Пред.           стр. 35 (из 52)           След. >>

Список литературы по разделу

 
 Он добивается консенсуса относительно нового образа культуры (со всеми аксессуарами универсальной ценности), убеждая общество в своей способности быстро и эффективно решить жгучие проблемы национального возрождения. Так создается основа власти: социальная группа, подчеркивает Грамши, может и должна быть направляющей еще до того, как прорвется к власти. Потом, когда она окажется у власти (даже если эту власть приходится держать «в кулаке»), она становится доминирующей, но по-прежнему вынуждена быть указующей и направляющей. Итак, мы видим концептуальные смещения внутри классической марксистской схемы. История — уже не развитие производительных сил, скорее она обнаруживает себя в развертывании антагонистических начал, гегемоний или культурных моделей. «История, — напрямую заявляет Грамши, — всегда борьба двух гегемоний, двух религий». Значит, в историческом развитии
 
 556
 
 именно надстройка (гегемония) играет роль базиса, т.е. основания общества. В общей схеме взаимодействия сил Грамши настаивает на примате идеологии, прочие институты вторичны. Марксистская социология очевидным образом перевернута. Впрочем, это не мешает философу оставаться якобинцем в практическом отношении к миру. Философия должна не созерцать, а изменять мир, и здесь, конечно, не обойтись без всемирной революции.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 8.7. «Органический» интеллектуализм. Партия как «новый государь». Революция как «позиционная война»
 
 Социальная группа, вознамерившаяся захватить «царство власти», должна разработать, по-видимому, свой образ культуры. Новая картина мира с особой шкалой ценностей необходима, чтобы доказать право на национальное лидерство. Но этого недостаточно: идеалы нужно укоренить в массовой культуре, сделав их наследием нации, сцементировать ими действующие силы так, чтобы социальные перемены в нужном русле не затухали.
 
 Мы стоим перед лицом двух сложнейших проблем: определения функции интеллектуалов в обществе и природы партии. Ясно, что «массы» неспособны к самоопределению и независимости без организации, а организации нет без интеллектуалов-дирижеров. Другими словами, в связке теория—практика следует выделить слой людей, специализирующихся на концептуальном обосновании политики. Не кто-нибудь, а интеллектуалы конструируют модель социализма Как достойным представителям науки и техники пролетариат доверяет интеллектуалам сформировать сознание своей исторической миссии.
 
 Поскольку для Грамши подлинное самосознание класса — ключевая идея марксистской теории революции, понятна и роль интеллигенции как центральной силы в истории. Интеллектуалы разрабатывают и пропагандируют доктрину социализма, создают дисциплинарные организации, направляют революционный процесс на всех его этапах. Интеллектуал уже не беспристрастный исследователь истины. Как агент партии он должен стать политиком, «органическим дирижером партии», смешаться с политической жизнью как конструктор, организатор, пропагандист.
 
 Интеллектуалами Грамши называет весь социальный слой людей с функцией организаторов — в самых различных сферах: промышленности ли, культуры или администрации. Интеллектуал — это функционер, уполномоченный пропагандист передового класса. Итальянские интеллектуалы, полагает Грамши, никогда не умели культурно объединить общество. Идеологи Возрождения, все национальные лидеры вплоть до Кроче и Джентиле, отделяли «вы-
 
 557
 
 сокую» культуру от «народной». Интеллектуал-марксист — это «органический интеллектуал». Он никогда не отделяет себя от народа, разделяя его чаяния и нужды, давая им культурную интерпретацию, т.е. образование и подготовку его к новой перспективе, новой культуре. Таким образом, всякое отношение гегемонии есть отношение педагогическое.
 
 Партия, интерпретируя интересы своих членов, обязана стать по преимуществу «органически интеллектуальной». «Коммунистическая партия представляет всеобщие интересы и чаяния рабочего класса», она воплощает собой «коллективно революционную якобинскую волю». Другими словами, это «Новый Государь». Правда, в отличие от образа Макиавелли, коммунистический Государь — не реальное лицо и не конкретный индивид. Как организм он — элемент сложного общества с конкретизированной коллективной волей, частично обнаружившейся в действии. Этот организм дан самим историческим развитием. Политическая партия — первая ячейка, в которой укоренились зерна коллективной воли, судьба которых — стать универсальными. Партия есть «очаг веры» и хранитель доктрины.
 
 Грамши не останавливается на достигнутом. Его Государь, мужая, переворачивает всю прежнюю систему моральных и интеллектуальных отношений, ибо всякое действие выступает в свете полезного или вредного, добродетельного или злонамеренного относительно власти. Государь в сознании становится божеством или категорическим императивом (это уже основа современного атеизма или, лучше, завершение секуляризации жизни, нравов и обычаев). Поэтому, по мысли Грамши, социализм — «религия, которая должна уничтожить христианство». Истина — в Партии, необходимо полное подчинение ее воле. Она централизована, идеологический монолит скреплен железной дисциплиной. Со всеми «так называемыми научными уклонами» следует решительно покончить. «Партия — как церковь, в революции — как на войне, где побеждает сильнейший», — писал Грамши в статье «Новый порядок». Позже его стратегия революционного действия изменилась. Лобовая атака (как в опыте русской революции) больше не эффективна. Грамши обосновывает необходимость позиционной войны «на измор».
 
 Кроме того, если «на Востоке государство вездесуще, а гражданское общество примитивно и неразвито, то на Западе государство и гражданское общество всегда были в верной пропорции, а моменты кризиса государства лишь усиливали прочную структуру гражданского общества. Западное государство подобно рву на передней позиции, за которой начинаются крепостные стены и казематы». Революция на Западе никогда не победит в «открытом таране», т.е. пока она атакует на уровне рва-государства. Хорошо
 
 558
 
 укрепленные тылы защищают его от поражения. Революция может добиться успеха только в условиях стратегии «позиционной войны», цель которой — вымотать противника и «выкурить» его из «крепостей и казематов» гражданского общества. Коммунисты западных стран должны освоить эту новую стратегию. Такова идея партии, без сомнений действующей и — помимо какого бы то ни было контроля со стороны общества — декретивно устанавливающей свое понимание истины. Модель партии, помимо ожиданий Грамши, со временем и по мере реализации стала напоминать секту с манихейской моралью. Так ошибался ли тот, кто сказал, что «в каждом утописте живет тоталитарный дух»?..
 
 559
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 Глава тридцать вторая
 Франкфуртская школа
 
 1. ГЕНЕЗИС, РАЗВИТИЕ И ПРОГРАММА ФРАНКФУРТСКОЙ ШКОЛЫ
 
 Франкфуртская школа берет свое начало в 20-х гг. с Института социальных исследований. Директорами института были австро-марксист Карл Грюнберг, Фридрих Поллок и затем Макс Хоркхаймер (с 1931 г.). Именно с последним работа института приобрела особо важное направление в социальной критике. В журнале «Архив истории социализма и рабочего движения» появлялись не только работы Карла Корша, Дьёрдя Лукача, но и Д. Рязанова, директора Института марксизма-ленинизма в Москве. В 1932 г. Хоркхаймер основал журнал «Социальные исследования», в котором развивается тематика «Архива». Хоркхаймер особое внимание уделял проблемам всеобщего и диалектики, социально-экономическим, культурно-психологическим связям, устанавливал преемственность гегельянства, марксизма и фрейдизма.
 
 Существует, писал Хоркхаймер, угол зрения, имеющий в качестве предмета все общество, всю социальную структуру. Теоретик-критик ищет путь рационального развития общества, где нет эксплуатации. Фашизм, нацизм, сталинизм, «холодная война», индустриальное общество, психоанализ и проблема человека — типичные темы франкфуртской школы.
 
 Среди ее представителей — Фридрих Поллок («Марксистская теория денег», 1928; «Современная ситуация капитализма и перспективы переустройства плановой экономики», 1932); Генрих Гроссман («Закон накопления и крах капиталистической системы», 1929); Карл Август Витфогель («Хозяйство и общество Китая», 1931; «Восточный деспотизм», 1957). Позже к ним присоединятся Теодор Адорно, Герберт Маркузе, Эрих Фромм, литературный критик Вальтер Беньямин и социолог литературы Лео Левенталь («05 общественном положении литературы», 1932), политолог Франц Нейман.
 
 561
 
 В период фашизма группа франкфуртских философов эмигрировала в Женеву, Париж, затем Нью-Йорк. Последней коллективной работой стали «Очерки о власти и семье», где обсуждаются проблемы двойственной природы власти, семьи как средства воспроизводства общества, критики технологической рациональности, необходимости нейтрализации дефектов позитивизма и т.п. После Второй мировой войны Маркузе, Фромм, Левенталь и Витфогель остались в США. Адорно, Хоркхаймер и Поллок вернулись во Франкфурт. В 1950 г. во вновь открытый Институт социальных исследований вернулись Альфред Шмидт, Оскар Негт и Юрген Хабермас, автор работ «Логика социальных наук» (1967) и «Познание и интерес» (1968).
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 2. АДОРНО И «НЕГАТИВНАЯ ДИАЛЕКТИКА»
 
 В «Негативной диалектике» (1966) Адорно (1901—1969) делает выбор в пользу Гегеля как диалектика, но не систематика. Ему импонирует диалектика «Феноменологии духа» в отличие от «Логики» и «Философии права» с их систематичностью. Диалектике синтеза и примирения он противопоставляет диалектику отрицания, не признающую тождества реальности и мышления. «Никакой разум не смог бы найти себя в реальности, порядок и форма которой подавляют любую претензию разума», — писал он в книге «Актуальность философии» (1931). Что бытие соотносится с мышлением, доступно для него, — иллюзия, ставшая причиной неудач традиционной метафизики — феноменологии, идеализма, позитивизма, марксизма Как позитивные теории, они трансформируются в идеологии. «Философия сегодня служит только маскараду реальности, чтобы увековечить существующий порядок». Только принцип нетождественности бытия и мышления дает возможность, избежав камуфляжа, вместе с тем говорить осмысленно о реальности, полагает Адорно. «Мы живем после Аушвица, и прочитываемый философией текст полон лакун и контрастов, что трудно не приписать демонической слепоте».
 
 Диалектика — в борьбе против господства тождественного, восстание частностей против порочного всеобщего. «Разум становится неспособным уловить реальность не в силу собственной неспособности, а поскольку реальность не есть разум», — пишет Адорно в «Трех очерках о Гегеле» (1963). Задача негативной диалектики — перевернуть ложную уверенность философских систем и привлечь внимание к индивидуальному. «Традиционная философия пытается познать непохожее, сделав его похожим». Но реальное не есть разум, и это «подтверждает, что критика тождественного тяготеет в сторону Объекта».
 
 562
 
 Негативная диалектика материалистична, поскольку реальность не есть нечто рациональное, скорее она нечто разорванное и неуспокоенное. Примат объективного — в неспособности духа организовать реальность. Негативный элемент (то, что не подвластно усмирению духом) становится мотором демистификации. Идеалисты, по мнению Дцорно, пытаются заставить замолчать реальность силой идей, поэтому необходимо «разговорить» реальность, чтобы покончить с абстрактностью идеалистических систем, схемами, рещающими, что важно, а что нет.
 
 «Идея важности, — пишет Адорно, — отсылает к организационным критериям, идея актуального, напротив, соразмерна с объективной тенденцией, все более и более мощной. Разделение на важное и второстепенное формально повторяет иерархию ценностей доминирующей практики... Разделение мира на главные и вспомогательные вещи служит для нейтрализации феноменов в ключе крайней социальной несправедливости». Таким образом, негативная диалектика Адорно пытается разбить философскую и политическую тотальность в пользу различий индивидуального и качественного плана. «Порочной и ничтожной культуре» необходимо противостоять. После Аушвица вся культура, включая крайне необходимую ее критику, есть хлам.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 3. АДОРНО И ХОРКХАЙМЕР: ДИАЛЕКТИКА ПРОСВЕЩЕНИЯ
 
 Поняв основы негативной диалектики, уже не трудно понять позицию Адорно по отношению к философским и политическим концепциям, течениям в искусстве, социальным изменениям. Негативная диалектика становится «критической теорией общества». Идеализм, неокантианство с его формализмом, неопозитивизм развеялись как дым, считает Адорно. «Рафинированная и амбициозная» феноменология Гуссерля осталась нереализованной программой. Экзистенциализм Хайдеггера — «примитивный иррационализм». Позитивизм сводится к некритическому принятию фактов и сущестствующего. Гегель, которому Адорно немало обязан, «фальсифицирует реальность своей системой». Но и все догматические формы марксизма, априорно и некритически синтезирующие феномены, философ также не признает. Противник гуманистической социологии, он не менее жестко критиковал
 
 563
 
 эмпирическую (и позитивистскую) социологию за невнимание к типическим особенностям социальных фактов в сравнении с природными. Лобовая атака на современную культуру имела целью развенчать ложные образы реальности, где все возвращается на круги своя, обслуживая власть. Анализу современного технологического общества посвящена работа «Диалектика Просвещения», написанная Адорно и Хоркхаймером.
 
 Авторы переосмысливают путь разума, начиная с Ксенофана, который видел в рационализации мира средство его подчинения человеком. «Просвещение в широком смысле слова преследовало цель освободить человека от страха, чтобы сделать его властелином. Но освещенная земля сияет светом триумфального поражения». Саморазрушение неминуемо, ибо просвещение парализовано «страхом перед истиной». Это привело к тому, что знание скорее стало техничным, чем критичным. Страх отдалиться от фактов (от принятого социального направления) связан с потерей веры в объективный разум. Важна не истина теорий, а их функциональность: над целями разум больше не властвует.
 
 Другими словами, разум стал чисто инструментальным. Единственно, что он умеет — конструировать и усовершенствовать инструменты для установленных и необсуждаемых более целей, контролируемых к тому же системой. «Мы живем в тотально административном обществе, и естественное наказание неотделимо от социального прогресса». В самом деле, «рост экономической эффективности порождает, с одной стороны, более справедливые условия, с другой — технический аппарат и владеющие им социальные группы, возвышающиеся над прочим населением. Индивид перед лицом экономических сил сверхпотенции есть ничто. Общество господствует над природой как никогда. Служа аппарату, индивид исчезает, но и как никогда он аппаратом оснащен. Чем слабее и неустойчивее масса, тем больше в ее распоряжении материальных благ».
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 4. КУЛЬТУРНАЯ ИНДУСТРИЯ
 
 Навязывая функциональность, «система» (современное технологическое общества) использует мощный аппарат культурной индустрии. Речь идет о масс-медиа (кино, телевидение, радио, диски, реклама и т. д.). Предлагая свои ценности и модели поведения, масс-медиа создает потребности и создает язык. В целях доступности эти ценности и модели единообразны, аморфны, примитивны. Они блокируют инициативу и творчество, ибо приучают к пассивному восприятию информации. Культурная индустрия коварно подменила личностное общенеопределенным. Каждый из нас заменим, но «индивид, абсолютно заместимый другим, есть чистое ничто».
 
 564
 
 Этого нельзя не заметить и в сфере досуга, где нет больше места рекреативной свободе, гениальности, неподдельной радости. Система устанавливает расписание досуга, а индивид подчиняется. Апофеоз посредственности — культивирование развлечений «по сходной цене». Таким образом, культурная индустрия — не закоулки идеологии, она — сама идеология, определяет принятие целей, установленных другими, т.е. системой.
 
 Так просвещение превращается в свою противоположность. Пытаясь покончить с мифами, на деле оно умножило их сверх всякой меры. Кант говорил, что просвещение есть выход человека из фазы несовершеннолетия, в котором он повинен. Несовершеннолетие — это неспособность пользоваться собственным разумом без посторонней помощи. Зато сегодня индивид, став «совершеннолетним», превратился в ноль, которым манипулируют другие. Когда-то говорили, что судьба человека записана на небесах. Сегодня можно утверждать, что она зафиксирована «системой». Так Адорно и Хоркхаймер приходят к выводу, что «если просвещение не осознает этого регрессивного движения, то оно подпишет себе смертный приговор». Этого не должно случиться, поскольку необходимо «сохранять, расширять и доказывать свободу, вместо того чтобы бежать со всех ног в мир организации».
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 5. МАКС ХОРКХАЙМЕР: ЗАТМЕНИЕ РАЗУМА
 
 5.1. «Прибыль» и «планирование» порождают репрессии
 
 «Фашизм, — утверждал в 1939 г. Хоркхаймер, — есть истина современного общества». И тут же добавлял: «Кто не желает говорить о капитализме, должен помалкивать и о фашизме». Законы капитализма предполагают фашизм. «Чисто экономический закон» — закон рынка и прибыли — чистый закон власти. «Фашистская идеология на манер старой идеологии гармонии маскирует истинную суть: власть меньшинства, владеющего средствами производства. Стремление к прибыли выливается в то, чем всегда было, — в стремление к социальной власти».
 
 Хоркхаймер (1895—1973) отслеживает этапы развития капитализма от классического либеризма (основанного на рыночной конкуренции) до монополистического капитализма, разрушающего рыночную экономику и насаждающего тоталитаризм. Эту тенденцию
 
 565
 
 сопровождает ужасающая экспансия бюрократического аппарата во всех сферах жизни. Так, путь прогресса, начавшийся с 1789 г., уже таил в себе тенденцию фашизма. «Равный и эквивалентный обмен закончился абсурдом, и этот абсурд есть тоталитарный порядок». Коммунизм, т.е. государственный капитализм, — заурядная версия авторитарного государства.
 
 Массовые пролетарские организации, приняв бюрократические структуры, никогда не выходили (и не могли выйти) за пределы государственного капитализма. Плановый принцип заменил принцип прибыли, но люди оставались объектами централизованного и бюрократического администрирования. Прибыль, с одной стороны, и плановый контроль, с другой стороны, породили двойное подавление. Такова коварная логика структуры индустриального общества.
 
 В книге «Затмение разума. Критика инструментального разума» (1947) Хоркхаймер анализирует понятие рациональности, лежащее в основе современного индустриального общества, на предмет содержания в ней существенных дефектов. Этот анализ будет продолжен в «Диалектике Просвещения», где исследование исторической логики западной цивилизации подводит читателя к выводу о том, что сон эмансипированного человечества может обернуться новой эпохой варварства.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 5.2. Инструментальный разум
 
 Рациональность, лежащая в основе индустриальной цивилизации, нездорова в корне. «Если мы хотим говорить о болезни разума, — пишет Хоркхаймер, — то не в смысле болезни, поразившей разум на определенном историческом этапе, а как о чем-то неотделимом от природы цивилизованного разума, так, как мы его до сих пор знаем. Болезнь разума породила жажда человека господствовать над природой». Эта воля покорителя потребовала знаний «законов», установления бюрократической анонимной организации, и во имя триумфа над природой потребовалось и человека сделать инструментом.
 
 Разумеется, в прошлом мало кто представлял себе, что технологический прогресс предоставит в наше распоряжение любые блага из снов утопистов. Все же надежды человечества как никогда далеки от воплощения. Возможно, страх и разочарование наступают потому, что техника, расширяя горизонты мысли и действия, отнимает у человека автономию, силу воображения и независимость собственного суждения.
 
 566
 
 Прогресс технических возможностей сопровождает процесс дегуманизации, так прогресс угрожает разрушить цель — идею человека Человечности, эмансипации, творческой активности, критической способности грозит «система» индустриального общества, заменившая цели средствами. Разум стал инструментом достижения целей, о которых ничего не известно. «С рождения человек только и слышит: успеха можно добиться исключительно путем самоограничений. Спастись, стало быть, можно только древним способом биологического выживания — мимикрией».
 
 Философия индустриального общества, следовательно, не есть философия объективного разума (согласно которой разум — имманентный принцип реальности). Это философия субъективного разума, в которой разум есть исключительно «способность рассчитывать вероятность и координировать выбранные средства с данной целью». Для него нет разумной в себе и для себя цели. Другими словами, «мышление теперь может служить какой угодно цели — порочной или благой. Оно — инструмент всех социальных действий, устанавливать нормы социальной или частной жизни ему не дано, ибо нормы установлены другими. Разум уже не ищет объективных и универсальных истин, чтобы сориентироваться на них, он имеет дело с инструментами для уже данных целей... все решает "система", иначе говоря, — власть. В формалистическом аспекте субъективного разума, как показано позитивизмом, важен момент зависимости его от объективного содержания. Инструментальный аспект и гетерономное содержание подчеркнуты прагматизмом. Разум совершенно порабощен социальным процессом. Единственным критерием стала инструментальная ценность, функция которой — господство над людьми и природой».
 
 Так «система» и «администрирование» сделали человека элементом блок-схемы (в чем и состоит его судьба), превратили идеи в «вещи» (с момента, когда «истина более не есть самодостаточная цель»), свели природу к чистой материи, нами по праву используемой, тем более что и цель такова: подчинить ее».
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 5.3. Философия как обличение инструментального разума
 
 Оказавшись перед этой наводящей страх пустотой, мы судорожно ищем спасения в астрологии, йоге, буддизме, пытаемся приспособить к новым условиям классическую или средневековую философии. Однако, комментирует Хоркхаймер, переход от объективного разума к субъективному неслучаен: объективистские философии рухнули, ибо не выдержало основание. Нельзя спасти не только философию, ставшую сегодня «философией обслуживания», но и искусство, которое не в состоянии отразить реальность. «Когда-то искусство, литература, философия делали усилия, чтобы выразить
 
 567
 
 смысл вещей и жизни, озвучить их молчание, дать природе орган, благодаря которому стали бы понятны ее страдания; это позволяло назвать реальность ее собственным именем. Сегодня у природы отнята способность говорить. Когда-то люди верили, что каждая фраза, слово, вопль или жест полны внутреннего смысла, сегодня они скорее объясняются стечением обстоятельств». Наука не просто победно торжествует на руинах философии, храня молчание по поводу жизненно важных проблем. Она изготовилась служить дьявольским силам, и сегодня «сциентизм не обуздывается воинственной религией». Панацеи остаются панацеями.
 
 Выводы неутешительны: «1. Природа представляется простым инструментом в руках человека, объектом эксплуатации, которая при отсутствии цели не знает ограничений. 2. Мышление, не обслуживающее определенные групповые интересы, считается поверхностно бесполезным. 3. Такая умственная деградация вполне устраивает власти предержащие, с помощью прирученных "мыслителей" удобно контролировать капитал и рынок труда. 4. Массовая культура навязывает образ жизни, принятый теми, кто, ненавидя, на словах тем не менее восхваляет его. 5. Продуктивная способность рабочих подчинена техническим требованиям, а городские власти определяют стандарты по собственному усмотрению. 6. Обожествление промышленной деятельности не знает пределов. Несуетность воспринимается как порок, если время бездеятельности превышает то, которое необходимо на восстановление сил. 7. Значение "продуктивности" соизмеряется термином "пользы", соотносимой с властными структурами, а не со всеобщей необходимостью».
 
 В такой ситуации самая дельная услуга, которую разум мог бы предложить человечеству, — это разоблачение того, что называется разумом. По-настоящему нашу эпоху представляют те, кто прошел круги ада, страданий и деградировал в неравной борьбе с палачами. Такие люди меньше всего похожи на персонажей, раздутых по законам поп-культуры. Безвестные мученики концентрационных лагерей стали символом человечности, рвущейся на Божий свет. «Задача философии — перевести все это на язык слов, чтобы люди смогли услышать голоса, превращенные тиранией в молчание».
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 5.4. Ностальгия по «совершенно Иному»
 
 С возрастом Хоркхаймер стал отходить от марксистских и революционных идеалов своей молодости. «Всякое конечное существо и человечество в целом конечны; тот, кто возомнил себя последней, высшей и единственной ценностью, становится идолом, жаждущим кровавых жертв», — писал Хоркхаймер в 1961 г. (опубликовано в интервью под названием «Ностальгия по совершенно Иному»).
 
 568
 
 Опасность национал-социализма, признавался Хоркхаймер, заставляла искать противовес в марксизме. Казалось, только революция способна победить это зло. «Марксизм в мою бытность революционером был ответом на тиранию правого тоталитаризма, хотя уже тогда были сомнения в том, что солидарности пролетариата достаточно для построения справедливого общества... Иллюзии лопнули как мыльные пузыри: социальное положение пролетариата улучшилось и без революции, а общий интерес больше не основание для социальных перемен. Оказалось, что, помимо классовой солидарности, существует солидарность людей вообще, вытекающая из того факта, что все они ограничены, страдают и умирают». И если все так, то разве не изначально человеческим выглядит «общий интерес создать мир, в котором человеческая жизнь была бы прекраснее, продолжительнее, менее горькой и, хотелось бы добавить, да трудно в это поверить, — мир, способствующий развитию духа».
 
 Как можно быть безразличным к несправедливости и страданию? Но мы, люди, конечные существа, и если не можем не смириться, то уж наверняка не имеем права относиться к историческому — политике, теории или государству, — как чему-то абсолютному. Наша конечность не доказывает существования Бога. И все-таки есть нужда в теологии, понятой не как наука о Божественном или о Боге, а как «признание, что мир есть феномен. Нет абсолютной истины, а есть лишь последняя реальность, теология (я хотел бы быть понятым правильно), есть надежда на то, что, несмотря на характерную для мира несправедливость, несправедливость не сможет утвердиться в качестве последнего слова».
 
 Теология, следовательно, по мнению Хоркхаймера, стала выражением ностальгической веры в то, что «убийца не сможет долго торжествовать над невинной жертвой». «Ностальгию по совершенно истребленной справедливости» нельзя реализовать в истории. Даже лучшее общество, покончившее с социальным хаосом, не в состоянии компенсировать несправедливость прошлого и восстановить природные богатства». Все же это не значит, что нужно смириться с удушающей атмосферой автоматизированного общества. Даже если изменения вскоре окажутся необратимыми, сегодня еще не поздно многое сделать. Как минимум философу доступна критика существующего порядка, чтобы удержать людей от способа мыслить и действовать на потребу бездушной социальной организации.
 
 569
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 6. ГЕРБЕРТ МАРКУЗЕ И «ВЕЛИКИЙ ОТКАЗ»
 
 6.1. Возможна ли «нерепрессивная цивилизация»?
 
 Книга «Эрос и цивилизация» (1955) развивает одну из главных тем фрейдизма — тему подавления цивилизацией человеческих инстинктов. «Счастье, — говорил Фрейд, — не есть культурная ценность». Маркузе (1898—1979) также полагал, что дисциплина моногамной репродукции, методичное подавление либидо, направление его в русло социально полезной деятельности вместе образуют культуру. История человека есть история его подавления, считал Фрейд. Культура, или цивилизация, налагает на индивида ограничения. Стоит предоставить ему возможность следовать к своим естественным целям, как тут же обнаружится несовместимость с любой устойчивой формой ассоциации. «Цивилизация начинается с отказа от изначальной цели — полного удовлетворения потребностей». Направление этого поворота Маркузе обозначает так:
 
 — от немедленного удовлетворения к отложенному удовлетворению;
 — от удовольствия к подавлению удовольствия;
 — от радости (игры) к труду (работе);
 — от восприимчивости к продуктивности;
 — от отсутствия подавления к гарантированной безопасности.
 
 
 Фрейд, отмечает Маркузе, описал это изменение как трансформацию принципа удовольствия в принцип реальности, что сделало инстинкты превратностями психического аппарата цивилизации. Так человек стал «организованным Я». Репрессивная модификация инстинктов привела, по Фрейду, к вечной борьбе за существование, продолжающейся поныне. «Убеждение, что антагонизм между принципом удовольствия и принципом реальности неустраним, что нерепрессивное общество невозможно, — краеугольный камень фрейдизма».
 
 Против тенденции абсолютизации указанного антагонизма и выступил с критикой Маркузе. Контраст не имеет метафизической природы, он — продукт специфической социально-исторической организации. Фрейд показал, что ограничения свободы неизбежны как цена за построенную цивилизацию. Однако отсюда не следует, что платить надо вечно. Вскрывая всю глубину несвободы, Фрейд защищает подавленные устремления человечества, вводя теорию бессознательного. Бессознательное есть память о порыве к полному удовлетворению, где нет нужды и подавления. В бессознательном продолжает жить желание возрожденного рая вместе с завоеваниями цивилизации.
 
 570
 
 В психоаналитической теории память занимает центральное место и терапевтическая функция памяти проистекает из истинностной ее ценности. Поэтому важно суметь погрузиться в память, обнаружить бессознательное в его продуктах, проанализировать сны, посмотрев на них «открытыми глазами». Открыв, таким образом, «строгие истины», можно разбить рамки, сковывающие бессознательное.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 6.2. Освобожденный эрос
 
 Маркузе пытается показать, что освобождение от прошлого не заканчивается примирением с настоящим. Необходимы «поиски утраченного времени». С другой стороны, «весь технический прогресс, завоевание природы, рационализация человека и общества не упраздняют и не могут отменить отчужденного, механического и неприятного труда». Тем не менее прогрессивное отчуждение увеличивает потенциал свободы: чем больше индивид отстранен от необходимого труда, тем меньше втянут в царство необходимости. Это означает, что технологический прогресс создал предпосылки для освобождения общества от обязательного труда, создав пространство свободного времени и изменив их соотношение.
 
 «Царство свободы, расширяясь, становится царством свободной игры индивидуальных способностей. Освобожденные, они порождают новые формы реализации, заново открывают мир, придавая, в свою очередь, новые формы царству необходимости, борьбе за существование». Так на смену царству свободы приходит нерепрессивное общество, примиряющее природу с цивилизацией. Освобожденный эрос торжествует. Теперь эрос — радость практики, не растрачивающей себя в коммерции, в игре и фантазии он вновь находит творческую потенцию. В эстетическом измерении он обретает бескорыстное наслаждение, отвергнутое принципом прибыли и эксплуатации. Торжество эроса означает победу логики удовлетворения над логикой подавления.
 
 Стало быть, в технологическом прогрессе есть объективные условия радикальной трансформации общества. Однако прогресс следует контролировать и направлять. Власть, сознавая возможный крах системы, пытается задушить освободительную потенцию, продлить обязательный режим, переставший быть необходимым. Так утопия, технически возможная, остается пока недостижимой.
 
 Важность философии в том, что, не рассуждая о царстве свободы в деталях, она указывает на препятствия, создаваемые властью и ревизионистами фрейдизма. Последние, вместо того чтобы анализировать социальные условия в психологическом ключе, толкуют
 
 571
 
 психологические факты в социологических терминах. Науке (психоанализу), продолжает Маркузе, не удалось до конца задушить эрос, и в системе остались зазоры, воспользовавшись которыми можно проложить дорогу к нерепрессивной цивилизации, где вместо борьбы за существование возникнет сотрудничество в духе свободного развития индивидуальных потребностей. Необходима новая рациональность удовлетворения, в рамках которой разум совпадает со счастьем. Тем не менее «даже окончательная победа свободы не может утешить тех, кто умирает в страданиях. Воспоминания о преступлениях человечества и его жертвах не могут не омрачить перспективу нерепрессивной цивилизации».
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 6.3. Одномерный человек
 
 Самое известное сочинение Маркузе — «Одномерный человек» (1964). Шестью годами раньше появилась его книга «Советский марксизм», описывающая бюрократическое разложение партии и государственности. Маркузе указывает на магический характер идеологии, которую он характеризует не столько как ложное сознание, сколько как сознание фальшивой объективности. Убогой схоластикой и жестокой «теологией» называет он диамат. Тоталитарное советское государство оказалось в руках бюрократической технократии, сконцентрировавшей никем и ничем не контролируемую власть над населением.

<< Пред.           стр. 35 (из 52)           След. >>

Список литературы по разделу