Библия в системе поэтики Ф.М.Достоевского. "Братья Карамазовы"

Обращение к теме тАЬБиблия в системе поэтики романа Ф. М. Достоевского тАЬБратья КарамазовытАЭ не случайно и вызвано рядом обстоятельств. Прежде всего этот вопрос сравнительно мало изучен в отечественной критике и литературоведении. Большинство исследователей занимал идейный диалог Библии и последнего романа писателя. Преходящая острота этой проблематики зачастую заслоняла более глубинные и устойчивые структурные моменты его художественного видения. Часто (в особенности применительно к тАЬКарамазовымтАЭ) почти вовсе забывали, что Достоевский прежде всего художник (правда, особого типа), а не философ и не публицист.

Специальное изучение включения библейского пласта в художественную ткань тАЬБратьев КарамазовыхтАЭ остается актуальной задачей отечественной науки. Пока у нас не вышло ни одной монографии, целиком посвященной этому вопросу. Статьи, особенно активно появляющиеся в последнее время и дающие обильную пищу для дискуссий, исследуют отдельные аспекты этой темы и не дают представления о целостном решении вопроса. Данная работа также не претендует на полноту анализа обозначенной проблемы. Непосредственной задачей ее является сравнительно-сопоставительный анализ изобразительных средств, организующих библейское повествование и поэтическую систему тАЬБратьев КарамазовыхтАЭ Достоевского. Речь идет не об изучении какой-то тАЬчистойтАЭ формы, а об изучении тАЬсцепления мыслейтАЭ, по выражению Л. Н. Толстого. тАЬСцепление мыслейтАЭ, иными словами, система идей художника не может быть раскрыта без проникновения в художественную форму его произведений. В художественной форме, понимаемой как выражение идеи, заключаются такие оттенки мыслей, которые нельзя уловить путем выявления прямо высказанных авторских суждений. С этой точки зрения, изучая форму, мы постигаем последнюю тайну содержания. В особенности это можно отнести к Достоевскому - художнику острейших и глубочайших идей. Форма его произведений - выражение гигантского идейного содержания, сопоставимого по своей значимости, наверное, только с миром Священного Писания.

Цель предлагаемого исследования заключается в том, чтобы путем анализа внутренней формы последнего романа писателя вскрыть его глубинный концептуальный уровень. Непосредственными задачами данной работы являются: во-первых, выявление и описание библейских включений в художественный мир тАЬКарамазовыхтАЭ - отдельных образов, мотивов, сюжетов, композиционных приемов и некоторых других структурных элементов произведения; во-вторых, изучение их функций, их формально-содержательного значения. При этом мы все время исходим из утверждения, что Библия и христианский миф выступают в качестве одного из архетипов романа Достоевского тАЬБратья КарамазовытАЭ, определяя его особенности как в области содержания, так и в области формы.

Впервые мысль о связи и взаимодействии последнего романа писателя и Священной Книги человечества высказали русские философы в конце XIX - начале ХХ века. В своих работах они дали анализ идейных перекличек библейского мироучения и романного мышления художника, указали на общность понимания тАЬконечныхтАЭ вопросов мироустройства в Библии и тАЬБратьях КарамазовыхтАЭ. Через обращение к сюжетам и образам произведения Достоевского они шли к созданию часто весьма субъективных философских концепций религиозно-нравственного мировоззрения писателя. Среди наиболее значительных назовем работы:

1) К. Леонтьев Наши новые философы: Ф. М. Достоевский и граф Толстой. - М., 1882;

2) В. Соловьев Три речи о Достоевском. - М., 1884.

3) В. Розанов тАЬЛегенда о Великом инквизиторетАЭ Ф. М. Достоевского. Спб. 1894; О Достоевском. - В кн: Достоевский Полное собрание сочинений. - Спб., 1894, т. 1.;

4) Л. Шестов Достоевский и Ницше. Философия трагедии. - Спб. 1903; Начала и концы. Сб-к статей. - Спб, 1908;

5) Д. Мережковский Л. Толстой и Достоевский. - В кн.: Д. С. Мережковский Собрание сочинений в 2 т. - Спб, 1901-1903, т. 1.; Пророк русской революции // тАЬВесытАЭ, 1906, февраль - март;

6) А. Белый Трагедия творчества. Достоевский и Толстой. - М., 1911;

7) В. Переверзев Творчество Достоевского. - М., 1912;

8) Н. Бердяев Откровение о человеке в творчестве Достоевского. - Русская мысль, 1918. кн. 3-6; его же обобщающий труд Мировоззрение Достоевского - Прага, 1923;

9) Л. Карсавин Федор Павлович Карамазов как идеолог любви. - Начала, 1921, № 1; Достоевский и католичество. Статьи и материалы о миросозерцании Зосимы. [сб-к 1] / Под ред. А. С. Долинина. - Пб, 1922;

10) Н. Лосский О природе сатанинской. - Федор Павлович Карамазов. - Достоевский: Статьи и материалы / Под ред. А. Долинина. - Пб, 1922;

11) Г. Флоровский Достоевский и Европа. - София, 1922;

12) С. Гессен Трагедия добра в тАЬБратьях КарамазовыхтАЭ. - тАЬСовременные запискитАЭ, 1928, № 35;

13) Г. Флоровский Религиозные темы Достоевского. - Россия и славянство, 1931, 21 февраля;

14) С. Франк Достоевский и кризис гуманизма. - Путь, 1931, № 27;

15) Н. Лосский Достоевский и его христианское миропонимание. - Нью-Йорк, 1953;

16) Ф. Степун Миросозерцание Достоевского. В кн: Ф. Степун Встречи. - Мюнхен, 1962 и др.

Исследования этих ученых и мыслителей многое дают для понимания особенностей мировоззрения позднего Достоевского, его религиозных и этических поисков, отразившихся в полной мере в его последнем романе.

Однако чисто формальные, структурные моменты романа тАЬБратья КарамазовытАЭ в свете библейской традиции затронуты в этих работах лишь косвенным образом. Библейское мироучение, по мысли русских философов, выступает у Достоевского в качестве первоосновы идеи, является прежде всего отправной точкой в размышлениях героев и писателя и одновременно - высшим нравственным критерием в этих духовных поисках.

Впервые наблюдения над художественной формой последнего романа Достоевского в связи с включением в его поэтическую систему особого библейского пласта повествования находим у Вячеслава Иванова (тАЬДостоевский и роман - трагедиятАЭ. - тАЬРусская мысльтАЭ, 1911, кн. 5, 6). Критик выводит новый принцип организации романа Достоевского и утверждает, что последний наследует христианскую традицию: утвердить чужое сознание как полноправный субъект, а не как объект. Однако конкретных форм и способов воплощения этого принципа видения мира у Достоевского в его последнем романе ученый не дал.

Эту работу продолжил Л. Гроссман (тАЬПоэтика ДостоевскоготАЭ - М., 1925) Основную особенность поэтики писателя Л. Гроссман усматривает в соединении разнороднейших и несовместимейших элементов в единстве романной конструкции. Среди главных источников формально-содержательного своеобразия романов Достоевского он указывает Библию и житийную литературу.

Отказываясь от монологического понимания устройства мира писателя, эти мысли Гроссмана развивает М. Бахтин (тАЬПроблемы поэтики Достоевского - М., 1929). Называя произведения писателя полифоническими, ученый тем самым обозначает существеннейший принцип их организации, родственный по своей природе поэтике и этике Св. Писания. Более того, он выводит это родство из истории жанра романа. Бахтин возводит тАЬдиалогическийтАЭ роман Достоевского к античным жанрам тАЬсократовского диалогатАЭ и тАЬмениппеитАЭ. При этом отмечает, что древнехристианская литература (Евангелия, Послания Апостолов и Деяния, Апокалипсис) тАЬпроникнута элементами мениппеи и карнавализациитАЭ. Достоевский наследует тАЬархаикутАЭ жанра романа через мир Библии и христианского мифа. В своей работе Бахтин конкретизирует этот принцип художественного видения писателя, анализируя, в том числе, и структуру его последнего произведения. В дальнейшем вопросы поэтики Достоевского в советском литературоведении долгое время не могли быть рассмотрены в силу известных исторических условий, когда само имя писателя пытались искоренить из памяти людей, объявляя художника тАЬбуржуазнымтАЭ и тАЬреакционнымтАЭ. В особенности эти идеологические обвинения обрушивались на Достоевского в связи с тАЬКарамазовымитАЭ, где религиозно-мифологическое начало имеет большое значение в выражении ведущей идеи произведения.

Некоторые попытки вновь вернуться к теме библейского в системе поэтики Достоевского наблюдаются в отечественной науке лишь в конце 50-х годов. Например, в статье А. А. Белкина тАЬБратья КарамазовытАЭ (социально-философская проблематика) (Творчество Достоевского -М., 1959, с. 265-293) содержится ряд интересных замечаний о поэтике последнего романа в связи с определением понятия тАЬреализма в высшем смыслетАЭ, а философское содержание произведения возводится к этическим нормам христианства.

Период тАЬоттепелитАЭ позволил советским литературоведам вновь обратиться к исследованию художественных особенностей романов Достоевского, их сюжетно-композиционных, стилевых и образных средств. В числе прочих изучаются и некоторые библейские включения в художественную ткань повествования произведений писателя.

В конце 60-х гг. появляются ряд работ отечественных ученых, обращающихся к некоторым вопросам архитектоники произведений позднего Достоевского, рассматривающих их отдельные структурные элементы в свете бахтинской традиции. Среди них: Н. Чирков О стиле Достоевского. Проблематика. Идеи. Образы. - М., 1967; Д. С. Лихачев Летописное время у Достоевского. - В кн: Д. С. Лихачев Поэтика древнерусской литературы. - М. -Л., 1967; Лихачев Д. C. Внутренний мир художественного произведения (тАЬВопросы литературытАЭ, 1968, № 8), М. Я. Ермакова Место тАЬЛегенды о великом инквизиторетАЭ в композиции романа тАЬБратья КарамазовытАЭ. - В кн: Проблемы метода, стиля, направления в изучении и преподавании художественной литературы. Материалы докладов научно-теоретической конференции / Под общей редакцией А. И. Ревякина. - М.,1969;

М. Б. Храпченко Сюжет и творческий метод. - В кн: Русско-европейские литературные связи. Сб-к статей - М. - Л., 1966.

Между тем, в советском литературоведении складывается позиция, противоположная бахтинской в определении художественных особенностей поздних романов Достоевского. Наиболее последовательно этой точки зрения придерживается Ветловская В. в статьях тАЬНекоторые особенности повествовательной манеры в тАЬБратьях КарамазовыхтАЭ (тАЬРусская литературатАЭ, 1967, № 4), тАЬСимволика чисел в тАЬБратьях КарамазовыхтАЭ. - В кн: Древнерусская литература и ее традиции в русской литературе XVIII - XIX вв. - Л., 1971 и в более поздней монографии Поэтика романа тАЬБратья КарамазовытАЭ. - Л., 1977 и др. Исследовательница отрицает бахтинский принцип о полифонизме Достоевского, тем самым утрачивает смысл тезис о единстве организации романа и древнего жанра тАЬмениппеитАЭ, среди образцов которой Бахтин приводит и произведения раннехристианской канонической и апокрифической литературы.

В 70-е годы, которые характеризуются некоторым повышением интереса к последнему роману Достоевского, в научной печати появляются работы советских литературоведов, изучающих как идейно-содержательные, так и формальные особенности тАЬКарамазовыхтАЭ, в том числе и в свете библейских аналогий:

А. Латынина тАЬВ поисках жизни духовнойтАЭ (тАЬНаука и религиятАЭ, 1971, № 11), И. Виноградов тАЬГорнило сомненийтАЭ (тАЬНаука и религиятАЭ, 1971, № 1), Э. Соловьев тАЬВерование и вера Ивана КарамазоватАЭ (тАЬНаука и религиятАЭ, 1971, № 1), Р. Кантор тАЬЭстетика Достоевского и кризис религиозного сознания в РоссиитАЭ (тАЬНаука и религиятАЭ, 1971, № 9), Д. Лихачев тАЬВ поисках выражения реального тАЬ (тАЬВопросы литературытАЭ, 1971, № 11).

Среди прочих особенно интересной и полезной для нас выступает статья Г. Егоренковой тАЬПоэтика сюжетной ауры в романе тАЬБратья КарамазовытАЭ (тАЬФилософские наукитАЭ, 1971, № 5), разрабатывающей множественность сюжетных планов и романа и способы их взаимодействия.

Целый ряд работ, посвященных проблемам анализа системы изобразительно-выразительных средств в тАЬБратьях КарамазовыхтАЭ и идейно-тематического содержания романа, которое обуславливает выбор именно этих средств, появляется в серии Достоевский: Материалы и исследования, выходящей с 1972 г.:

Н. И. Пруцков тАЬДостоевский и христианский социализмтАЭ. - Материалы и исследования. - Л., 1972, т. 1; Е. И. Семенов тАЬК вопросу о месте главы тАЬБунттАЭ в романе тАЬБратья КарамазовытАЭ - Л., 1976, т. 2; В. Е. Ветловская тАЬPater SeraphicusтАЭ - Л., 1983, т. 5; О. С. Соина тАЬИсповедь как наказание в романе тАЬБратья КарамазовытАЭ - Л., 1985, т. 6. В 90-е годы количество публикаций по этому вопросу в серии еще более увеличивается:

Г. Б. Пономарева тАЬЖитийный круг Ивана КарамазоватАЭ - Л., 1991, т. 9; В. А. Михнюкевич тАЬДуховные стихи в системе поэтики ДостоевскоготАЬ - Л., 1992, т. 10; Л. А. Куплевацкая тАЭСимволика хронотопа в романе тАЬБратья КарамазовытАЭ - Л., 1992, т. 10; Н. Ефимова тАЬМотив библейского Иова в тАЬБратьях КарамазовыхтАЭ - Л., 1994, т. 11; Н. Тихомиров тАЬО тАЬхристологиитАЭ Достоевского - Л., 1994, т. 11 и др. Ряд положений этих работ в качестве теоретических обобщений были использованы при написании этого исследования. Помимо этого в работе использован ряд общих положений, почерпнутых в монографиях, посвященных вопросам структурно-семантической организации романов Достоевского, выявлению особенностей его художественного видения:

Г. Щенников Художественное мышление Ф. М. Достоевского. - Свердловск, 1978; Ю. Селезнев В мире Достоевского. - М., 1979; В. Одиноков Типология образов в художественной системе Достоевского. - Новосибирск, 1979; В. Кирпотин Мир Достоевского. Статьи. Исследования. - М., 1983; Р. Клейман Сквозные мотивы творчества Достоевского. - Кишинев, 1985.

Наследуя бахтинские традиции в понимании структурной организации художественных полотен Достоевского, авторы этих монографий исследуют отдельные соотносимые с текстом Библии сюжеты, мотивы, образы последнего романа писателя. Они подчеркивают лишь некоторые детали жанрово-композиционного и типологического родства текстов, которые разделяют тысячелетия.

Наиболее существенное значение для нас имеют в этом смысле работы Г. Померанца (Открытость бездне. Встречи с Достоевским. - М., 1990) и сборник статей уральских ученых (Творчество Достоевского: искусство синтеза. - Екатеринбург, 1991), где тема тАЬбиблейское в системе романа Достоевского тАЬБратья КарамазовытАЭ раскрывается наиболее полно и последовательно. Литературоведов интересуют конкретные формы и способы включения библейских образов, мотивов, сюжетов, в образный строй тАЬКарамазовыхтАЭ, в речь персонажей, в сюжеты и отдельные эпизоды, в цветовую гамму романа и т.п.

Принимая многие основополагающие принципы этих работ, мы не можем однако не заметить, что некоторые из них в западном литературоведении уже давно общеизвестны. В то время как отечественная наука не имела возможности обращаться к творчеству Достоевского и объективно без партийно-идеологических шаблонов оценивать его творения, западные ученые активно исследовали произведения писателя, их формально-содержательные особенности, в том числе и в свете библейской традиции.

Из рецензий Е. Смирновой (тАЬФилософия искусства у ДостоевскоготАЭ - тАЬВопросы литературытАЭ, 1968, № 10; тАЬСтруктура тАЬБратьев КарамазовыхтАЭ. - тАЬВопросы литературытАЭ, 1970, № 5), В. Туниманова (тАЬНовая книга о романе Достоевского тАЬБратья КарамазовытАЭ. - тАЬРусская литературатАЭ, 1994, № 1) на работы Р.-Л. Джексона (DostoevskyтАЩs Quest for Form/ A Study of His Philosophy of Art/ - Нью-Хавен-Лондон, 1966); Р. Бэлнапа (тАЬСтруктура тАЬБратьев КарамазовыхтАЭ. - Илинойс, 1967) и Д. Томпсон (тАЬБратья Карамазовы и поэтика памятитАЭ - Кембридж, 1991) явствует, что американские ученые вплотную изучают внутреннюю форму последнего романа Достоевского, обращаются к прямым и скрытым перекличкам произведения с библейскими мотивами, поучениями, притчами в свете общекультурной традиции.

Среди опубликованных у нас работ западных ученых, затрагивающих тему воплощения библейского мироучения и образности в тАЬКарамазовыхтАЭ, назовем статьи Богдана Урбанковского (тАЬГуманизм трагическийтАЭ, тАЬИисус ДостоевскоготАЭ. - тАЬНаука и религиятАЭ, 1971, № 9), Р.-Л. Джексона тАЬВынесение приговора Федору Павловичу КарамазовутАЭ - В кн: Достоевский. Материалы и исследования. - Л., 1976, т. 2 и расширенная редакция в т. 3. - Л., 1978; Р.-Л. Джексона тАЬПроблема веры и добродетели в тАЬБратьях КарамазовыхтАЭ - В кн: Достоевский Материалы и исследования. - Л., 1991, т. 9, Ж. Катто тАЬПространство и время в романах ДостоевскоготАЭ. - В кн: Достоевский Материалы и исследования - Л., 1978, т. 4.

Эти работы важны для нас в том плане, что поднимают конкретные вопросы в анализе библейских включений в художественную структуру романа Достоевского. Так, Р.-Л. Джексон утверждает вселенскую природу зла, которое несет Федор Павлович Карамазов и библейский принцип возмездия, постигающего героя. Ж. Катто, изучая хронотоп произведений писателя, особо выделяет и рассматривает аллегорический план действия, часто сводимый к библейскому. Для Урбанковского наиболее важным является утверждение о внутренней противоречивости, разорванности, многоплановости мира Достоевского и выделение трех самостоятельных субстанций жизни в том мире, стремящихся к единству. В его концепции чувствуется заметное влияние взглядов М. Бахтина.

Таким образом, разрабатывая тему тАЬБиблия в системе поэтики романа Ф. М. Достоевского тАЬБратья КарамазовытАЭ, мы опирались на предшествующий опыт изучения этой проблемы в отечественном литературоведении и отчасти западном. Одновременно в исследовании производился сравнительный анализ текстов Священного Писания и романа тАЬБратья КарамазовытАЭ с привлечением богословско-энциклопедической литературы. На его основе выделялись и систематизировались отдельные приемы и способы включения Библии в художественную ткань произведения, давалось их описание, определялись функции и значение приемов в раскрытии идейной концепции романа.

Вводимые нами в процессе анализа термины иногда имеют лишь рабочее значение. Смысл их, мы надеемся, будет достаточно ясен из контекста. Их задача - не завершать анализ, а помогать его правильному развитию и углублению.

Глава I

Начать работу о Достоевском и его мировоззрении хотелось бы словами Л. Шестова, которые прекрасно выражают наше представление об этой личности. тАЬДостоевский, - писал он, - бесспорно, один из самых замечательных, но вместе с тем один из самых трудных представителей не только русской, но и всемирной литературы. И не только самый трудный, но еще и мучительныйтАЭ ( 87 , 51). Действительно, уже первое знакомство с Достоевским (а это было в школе при изучении тАЬпреступление и наказаниетАЭ) повергло в состояние мучительного размышления об этом писателе и человеке, захотелось понять его личность и его творчество. Потом были годы чтения произведений художника и литературы о нем, но личность Ф. М. Достоевского и до сих пор остается для меня непостижимой и волнующе-загадочной величиной, а его творчество - открытой книгой судеб человеческих, сопоставимой разве что с Библией. Пожалуй, более точно об этом сказал Н. Бердяев: тАЬДостоевский был не только великий художник, он был также великий мыслитель и великий духовидец ..тАЭ ( 19 , 27) - (разрядка наша - Е.Ш.). Прав был философ и в том, что предлагал идти к Достоевскому через углубление в его богатый и своеобразный мир идей.

Слово тАЬидеятАЭ - наиболее часто употребляемое у Достоевского слово. Верховным образом, которым Достоевский уточняет свое понятие идеи, является образ тАЬбожественного семенитАЭ, которое Бог бросает на землю и из которого вырастает Божий сад на земле. Этим определением идеи как семени Достоевский отграничивает свое понятие идеи от платоновского. У Платона идея является лишь трансцендентной моделью земной действительности, но никак не прорастающим на земле семенем.

Второй образ, которым писатель уточняет свое понимание идеи, - это, по наблюдениям Ф. Степуна, образ тАЬтайнытАЭ ( 77 , 343). Идею, которой человек живет и в которую он верит, Достоевский определяет как его тАЬтайнутАЭ. Образы загадочных людей, загадочных судеб, загадочных часов переполняют все его романы. Только наличие в человеке некоей тАЬтайнытАЭ превращает человека в личность; личность есть, по Достоевскому, не что иное, как воплощенная идея. Из этого определения идеи как тайны личности следует, что тАЬ семенной запастАЭ потустороннего мира не может состоять из вполне одинаковых семян; дабы идейное семя порождало личность, оно должно таить ее в себе.

При этом открывается идея лишь взору, смотрящему на мир с надмирной высоты. Идея - это трансцендентные реальности. Они есть тАЬпрообразы бытия и силовые центры историитАЭ ( 77 , 344). Постижение их отвлеченному разуму недоступно, сущность и сила их открывается лишь целостному всеобъединяющему переживанию. И когда мысленно охватываешь творческий путь писателя - от писем к брату, писавшихся еще в юношеские годы, и первого романа тАЬБедные людитАЭ до тАЬБратьев КарамазовыхтАЭ, январского. тАЬДневника писателятАЭ 1881 г., - прежде всего потрясает величие и страстность его философской мысли. Это мысль беспокойная, ищущая, мысль безудержная и бунтующая. Подобно герою своей повести тАЬХозяйкатАЭ Ордынову, тАЬон мыслил не бесплотными идеями, а целыми мирамитАЭ ( 4 , 6), часто полярными, находящимися в титаническом борении.

Каждый из этих миров духовный и земной жизни тАЬорганизуетсятАЭ вокруг единого центра - Человека. Все творчество Ф. М. Достоевского мы вправе назвать грандиозным тАЬОпытом о человекетАЭ - художественным и философским исследованием человека, его идеальной сути, его связи тАЬс судьбой мира и с судьбой БогатАЭ (19; 27). тАЬЧеловек для художника - тАЬмикрокосм, центр бытия, Солнце, вокруг которого все вращается. Решить вопрос о человеке - значит, решить вопрос о БогетАЭ ( 19 , 42). Для Достоевского это самый главный вопрос в жизни. Вот, что он писал в одном из писем к брату: тАЬЧеловек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человекомтАЭ ( 4 , 7). И художник действительно всю жизнь разгадывал эту тайну, создавал свою антропологию. В тАЬЗаписной тетрадитАЭ 1880-1881 годов он обобщил: тАЬПри полном реализме найти в человеке человека. Это русская черта по преимуществу, и в этом смысле я, конечно, народен (ибо направление мое истекает из глубины христианского духа народного), - хотя и неизвестен русскому народу теперешнему, но буду известен будущемутАЭ. И дальше: тАЬМеня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души человеческойтАЭ ( 4 , 7). тАЬНеточно называть Достоевского психологом, - писал Г. Флоровский (82 , 386). - И неверно объяснять его творчество из его душевного опыта, из его переживаний. Достоевский изображал и описывал не душевную, но духовную реальность. Он изображал первореальность человеческого духа, его хтонические глубины, в которых Бог с дьяволом борется, в которых решается человеческая судьбатАЭ.

Исследователи очень по-разному понимали и трактовали эти слова Достоевского, видимо, в силу противоречивости позиции самого писателя. Известно, что одни превращали его в апостола религиозного сознания, пророчествующего о путях спасения мира, предсказанных христианством и, в частности, православием (смотри, например, исследование Н.Лосского тАЬБог и мировое злотАЭ ( 58 ). тАЬДостоевскому не удалось определить тАЬ русского ХристатАЭ, - писал Д. Мережковский (61, 95), - ни из русского и вселенского христианства, ни из русского и вселенского просвещения - всечеловечности. После всех тщетных попыток определения получился безвыходный круг неопределенности, уравнения с двумя неизвестным: православие есть всечеловечность, всечеловечность есть православиетАЭ.

Другие, с не меньшим основанием, находят у писателя неистребимые сомнения в существовании Бога. Например, Л. Шестов. Он писал: тАЬПризнание Шатова (тАЬЯ .. я буду веровать в БогатАЭ, т.е. тАЬпока не веруютАЭ) есть и признание Достоевского. Быть может, это самое великое искушение, которое могла уготовить себе и вынести измученная человеческая душа: религия еще возможна, но Бога нет, вернее невозможен тот Бог Авраама, о котором говорится в ПисаниитАЭ (87, 62). Для одних Достоевский стал символом неверия в человека и его великую сущность: тАЬ.. философия же Достоевского - философия резкого неприятия мира, неверия в его будущее, - философия трагедии, философия жестокоститАЭ ( , 217). Достоевским же справедливо оправдывают величайший гуманизм. Экзистенциалисты объявили художника своим прямым предшественником, предтечей тАЬнового искусстватАЭ. Но нет ни одного реалиста, который бы не был убежден, что Достоевский поднял реалистическое искусство на новую высоту, был тАЬреалистом в высшем смысле этого словатАЭ.

Как разобраться в этих противоречивых утверждениях? Кто прав? Думается, что сегодня нельзя дать однозначного ответа на поставленные вопросы. Впрочем, это невозможно и в будущем, ибо Достоевский, как всякий человек, есть загадка, имеющая не один правильный ответ. Тем более, что, по верному замечанию Н. Бердяева, писатель тАЬотражает все противоречия русского духа, всю его антиномичностьтАЭ (19, 30). Все работы, которые были написаны и которые еще будут созданы о личности и творчестве Ф. М. Достоевского, так или иначе, не содержат всей полноты знания о нем. Не в силах преодолеть этого и автор настоящего исследования.

Для нас важно охарактеризовать общее направление духовных поисков позднего Достоевского, то есть до и во время написания романа тАЬБратья КарамазовытАЭ. Прежде всего нас, конечно, интересует отношение писателя к вере и Богу, его религиозная ориентация.

Рассматривая различные периоды таковой, мы нашли, что время, непосредственно предшествующее и совпадающее с моментом написания романа, представляет собой итог напряженнейших размышлений и мучительных впечатлений. Все вопросы, которые волновали писателя-гуманиста, тАЬразгадывающего тайну человекатАЭ, потерявшего целостность, утратившего гармонию, находящегося в разладе с действительностью и самим собой, начинают стягиваться к своему центру, своему фокусу - к идее тАЬеще более непосильнойтАЭ - к идее Бога. Он страдает этой идеей. По выходе с каторги Достоевский рассказывает о своих раздумьях одной одной из тАЬдекабристоктАЭ - Н. Фонвизиной - следующее: тАЬЯ скажу Вам про себя, что я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до конца дней моих. Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я сложил себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже и симметричнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться с Христом, нежели с истинойтАЭ (4 , 176).

тАЬПоразительны признания писателя, - замечает Н. Буданова, - о присущей ему огромной жажде веры и о мучительных религиозных сомнениях, среди которых личность Христа выступает как якорь спасения, как путеводная звезда. Христос предстает как воплощение и критерий совершенных Нравственности, Добра и Красоты, а тем самым и воплощением абсолютной, вечной и высшей Истины, противостоящей всем относительным, временным, приходящим истинамтАЭ (21 , 21). Задумав роман тАЬЖитие великого грешникатАЭ, он писал А. Н. Майкову: тАЬГлавный вопрос, который проводится во всех частях, - тот самый, которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь- существование БожиетАЭ( , 67). В последний год жизни художник отмечал в своих тАЬЗаписных тетрадяхтАЭ: тАЬМерзавцы дразнили меня необразованною и ретроградною верою в Бога. Этим слухам и не снилось такой силы отрицания Бога, какое положено в Инквизиторе и в предшествовавшей главе, которому ответом служит весь роман. Не как дурак же (фанатик) я верую в Бога. И эти хотели меня учить и смеялись над моим неразвитием! Да их глупой природе и не снилось такой силы отрицания, которое прошел я. Им ли меня учить!тАЭ (58, 68). Ссылаясь на тАЬЛегенду о Великом ИнквизиторетАЭ и на главу о детях в тАЬБратьях КарамазовыхтАЭ, Достоевский писал: тАЬИ в Европе такой силы атеистических возражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верю во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же, в том же романе черт (58 , 68).

Как понимать все эти заявления Ф. М. Достоевского? Значат ли эти высказывания, что в периоды сомнений он доходил до полного атеизма? На наш взгляд, нет. К атеизму он всю свою жизнь относился резко отрицательно, считая его тАЬглупостью и недомыслиемтАЭ (58 , 68). тАЬНикто из вас не заражен гнилым и глупым атеизмомтАЭ, - уверенно говорит он в письме к сестре ( 58, 68). В существовании настоящего атеизма он даже вообще сомневался. В письме к К. Опочинину (1880г.) писатель замечает: тАЬНикто не может быть убежден в существовании Бога. Я думаю, что даже и атеисты сохраняют это убеждение, хотя в этом и не сознаются, от стыда что литАЭ ( 58 , 68).

Приближался к атеизму Достоевский, может быть, лишь в 1846 году, когда находился под влиянием социалистических идей В. Белинского. Хотя и в этот период его собственно волновал вопрос, как понять, согласовать существование Бога и мирового зла, Белинский утверждал: тАЬ.. я не хочу счастья даром, если не буду спокоен на счет каждого из моих братьев по кровитАЭ ( 87 , 55). Вслед за ним писатель не приемлет тАЬжертв условий жизни и историитАЭ и требует отчета о всех безвинно и случайно загубленных в ходе исторического тАЬпрогрессатАЭ. Но от кого требовать отчета? В традиционном религиозном восприятии судья един - Бог. Остается, если быть логичным, либо не принять Бога и его мироустройство, либо вслед за Гегелем и всей западной философией повторять, что тАЬвсе действительное - разумнотАЭ, стало быть, все жертвы неизбежны и оправданы мудростью Божией. Ни Белинский, ни Достоевский никогда не согласились бы принять этого ответа западного мира. Тогда был один выход: бунт против Бога, неприятие Божественного Откровения. Но это требовало пересмотра целой сложившейся мировоззренческой системы ориентиров, этики. Неизбежно встала проблема самостоятельного создания новых религиозно-этических ценностей. Достоевский начинает этот мучительный путь духовного познания, фиксируя в своем опыте кризисные тенденции эпохи тАЬвсемирно-историческоготАЭ разрушения религиозного сознания. Решающим пунктом здесь становится каторга, где, как справедливо отмечают многие исследователи, происходит тАЬперерождение убежденийтАЭ писателя. Достоевский был ввергнут в ад человеческого бытия, где тАЬтайна человекатАЭ предстала с ужасной обнаженностью, где она кровоточила, как никогда не заживающая рана, подтверждая, на первый взгляд, несправедливость и дисгармоничность божьего мироустройства. И в этих условиях художник и человек обращается к Библии. Это была книга, подаренная ему женами декабристов в Тобольске по пути в острог и бывшая единственной, разрешенной ему для чтения. тАЬФедор Михайлович, - пишет его жена, - не расставался с этою святою книгою во все четыре года пребывания в каторжных работах. Впоследствии она всегда лежала на виду, на его письменном столе, и он часто, задумав или сомневаясь в чем-либо, открывал наудачу эту Евангелие и прочитывал то, что стояло на первой странице ..тАЭ ( 58 , 58). В Библии он черпал силу и бодрость, а вместе с тем и готовность на борьбу с открывшимися ему в бытии трудностями, в той загадочной книге, вышедшей из среды невежественных пастухов, плотников и рыбаков, которой судьбой суждено было сделаться книгой книг для европейских народовтАЭ (87 , 56). тАЬИ это как раз в те годы, - замечает далее Л. Шестов, - когда просвещенный Запад самым решительным образом от Библии отвернулся, усмотрев в ней пережиток идей, неоправдываемых ни нашими знаниями, ни нашим разумом. Критика библейского вероучения, начавшаяся со знаменитого тАЬТеологического трактататАЭ Спинозы принесла свои плоды. Философская мысль признала в лице ее величайших представителей, в особенности в Германии, - только тАЬрелигию в пределах разуматАЭ (так было названо одно из произведений знаменитого основателя немецкой идеалистической философии - Канта). Задолго до тАЬБратьев КарамазовыхтАЭ, еще в тАЬПреступлении и наказаниитАЭ Достоевский делает попытку противопоставить Библию тому, что принесла Западу совокупность добытых новым временем знаний во всех областях жизни. Причем он опирается на то Евангелие, которое еще не переделано современной просвященной мыслью. Здесь слова Откровения: тАЬБог есть ЛюбовьтАЭ, - превратились в разумную истину: Любовь есть Бог Достоевский же исходит в восприятии вероучения не только из Нагорной проповеди, но и из сказания о воскрешении Лазаря. По мысли писателя, оно знаменует всемогущество. Творящего чудеса и дает смысл остальным, столь недоступным для бедного тАЬэвклидоватАЭ человеческого ума библейским словам. тАЬЭвклидовутАЭ уму, не верящему в бессмертие человеческой души, представлется разумным добиваться счастья для людей, тАЬзолотого векатАЭ именно на земле.

Такому уму действительно не найти оправдания тАЬслезинки ребенкатАЭ, и будущая гармония здесь безнравственна.

Но читая Библию, мучаясь неразрешимым, Достоевский приходит к убеждению, что у этой проблемы нет чисто интеллектуального разрешения. Законы логики обязывают отвергнуть идею благости божьего мира. Но мысль художника находит свой выход: открыть смысл жизни можно, лишь приняв саму жизнь за основу, полюбив тАЬживую жизньтАЭ - Бога - прежде логики, прежде себя. Ведь для тАЬнеэвклидоватАЭ ума трагедия мира начинается и заканчивается не на Земле. Сам Творец есть Любовь; Любовь же, Добро не могут не быть свободны. Значит, не могут не делать и человека изначально и абсолютно свободным. Человек в этой системе одинаково способен как к Добру, так и к рождению в своеволии Зла. Своеволие же, по Достоевскому, - одна из сторон тАЬэвклидовскоготАЭ сознания: превращая личную свободу в самоцель, из абсолютной свободы делают абсолютный деспотизм, пытающийся обеспечить счастье человеку принудительно. Своеволие, свобода самоутверждения неизбежно приведет к отрицанию Бога, мира и, следовательно, человека - утверждает писатель. Он, подобно своим героям, видит в Писании не столько проповедь той или иной морали, сколько залог новой жизни. тАЬОн рвется обратно к истине Откровения о тАЬживомтАЭ БогетАЭ (87, 57), рвется ко Христу - воплощению Логоса, второму лицу Святой Троицы. Теряя доверие к тому, что приносит нам объективное знание, к морали, которая сама по себе не может разрешить все вопросы, задаваемые человеку жизнью, Достоевский отказывается от тАЬБога философов и ученыхтАЭ и обращается к Богу тАЬАвраама, Исаака и ИаковатАЭ ( 87, 61). Этот тАЬживойтАЭ Бог, Христос, столь горячо и вдохновенно любимый писателем, есть часть троичного единства, тАЬнеслиянного и нераздельноготАЭ, что с точки зрения логики немыслимо. Этот Христос - тАЬнамек на существование высшей системности, в которой невозможное становится возможным, и воскресает Лазарь, и генерал, затравивший мальчика собаками, и мать этого мальчика войдут в какое-то высшее нравственное единствотАЭ (66, 96). Не случайно Ф. М. Достоевский особенно любил и ценил в Библии Книгу Иова. Подобно Иову, он преодолевает и тАЬдважды два четыретАЭ, и тАЬкаменные стенытАЭ, и тАЬзаконы природытАЭ .. тАЬЛюбовь, за которой стоит всемогущий Бог, уже никогда не обратится в ненависть. Ибо Бог защитит и успокоит тех, кто не нашел защиты и успокоения ни у людей, ни у человеческой мудрости (87 , 58).

тАЬ Дело в том,- замечает С. Франк,- что та иррациональная, неисповедимая, ни в какие нормы добра и разума не вмещающаяся глубина человеческого духа, которая есть источник всего злого, хаотического, слепого и бунтарского в человеке, есть по Достоевскому, вместе с тем область, в которой одной только может произойти встреча человека с Богом и через которую человек приобщается к благоразумным силам добра, любви и духовного просветления. Ибо эта глубина - само существо человеческой личности - в последней своей основе есть то таинственное начало, которое Достоевский в одном из набросков к тАЬБратьям КарамазовымтАЭ называет тАЬчудом свободытАЭ. Это есть поистинне тАЬузкий путьтАЭ, со всех сторон окруженный безднами греха, безумия и зла. По-видимому, - продолжает философ ( 83; 397), - Достоевский держался даже мнения, что духовное просветление, обретение даров благодати без опыта греха и зла вообще невозможно. Во всяком случае он дает потрясающее своей правдой подтверждение той евангельской истины, что на небесах больше радости об одном кающемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках. Этим определяется совершенно своеобразный гума

Вместе с этим смотрят:


"..Моим стихам, как дpагоценным винам, настанет свой чеpед"


"Christmas stories" by Charles Dickens


"РЖзборник Святослава 1073 року" як лiтературний пам'ятник доби Киiвськоi Русi


"РЖсторiя русiв" - яскравий твiр бароковоi лiтератури


"Автобиографическое начало" в творчестве Гоголя