Риторика и ораторское искусство в античной Греции и древнем Риме

Подготовил Горенко Вадим.

Российский современный государственный университет,

2002 г.

1. Искусство красноречия в античной Греции

Учение красноречия возникло из обобщения и систематизации тех приемов и методов ведения полемики, споров и диспутов, которые получили широкое распространение в античной Греции с ее развитой политической жизнью и борьбой разных партий за влияние на массы. В этих условиях умение убеждать людей, приводить убедительные аргументы против своих оппонентов, подкреплять их фактами, воздействовать не только на разум, но и чувства и эмоции слушателей, приобретало исключительно важное значение. Вот почему в античной Греции разработка проблем риторики начиналась задолго до того, когда были созданы надежные логикотАУметодологические, психологические и нравственные основы и принципы, на которые должен опираться убедительный спор, диалог, диспут или полемика. Точнее говоря, эти принципы и методы формировались постепенно в процессе обобщения и систематизации тех приемов, доводов и способов ведения полемики или диспута, которые практиковались в публичной речи.

Анализируя эти речи, древние греки одними из первых задались целью объяснить, в чем заключается убедительная сила речи: почему с одной речью мы соглашаемся, а с другой тАФ нет, почему одна из них убеждает нас и заставляет признать доводы оратора, а в другой обнаруживаем изъяны как в доводах, так и в самом построении речи? Первыми начали исследовать эти проблемы софисты, многие из которых были также учителями риторики как особого искусства красноречия, хотя само это искусство возникло задолго до появления софистов. Привлекательной чертой софистической риторики был демократический дух, стремление помочь всякому, желающему научиться искусству красноречия, умению убедительно и аргументированно спорить со своими противниками. Софисты обращали также внимание на воспитание у своих учеников стремления к свободе высказывания своих мнений и умения их защищать, невзирая на какиетАУлибо авторитеты. Много занимались они и специальными вопросами произнесения и построения речей.

Однако со временем софистическая риторика выродилась в своего рода словесное фехтование, задачей ее стало не искание и обоснование истины, а достижение победы в словесном состязании любой ценой. Для этой цели использовались любые приемы и средства, начиная от преднамеренного нарушения законов и правил логики, получивших впоследствии название логических софизмов, и кончая различными психологическими уловками и недопустимыми с нравственной точки зрения методами ведения полемики. Заманчивая цель тАФ выйти победителем в любом споретАУпривлекала в многочисленные школы риторики большое число учеников, что давало возможность организаторам и учителям школы зарабатывать большие деньги. Таким образом, несмотря на известные заслуги в распространении и пропаганде знаний о приемах ведения полемики и искусстве красноречия, софистическая риторика к концу V в. до н.э. пришла в упадок и сошла с исторической сцены. Это и неудивительно, ибо она не стала анализировать и разрабатывать те приемы, методы и традиции, которые сформировались в реальной практике ведения полемики в публичных выступлениях лучших ораторов своего времени. В то время как эти ораторы, выступая в народных собраниях, общественных форумах и судах, стремились найти истину и тем самым убедить своих слушателей, в школах риторической софистики старались научить находить такие приемы и уловки в ведении полемики, с помощью которых можно было победить в споре ценой различных логических ухищрений, подтасовки фактов, психологического воздействия на оппонента и т.п. некорректных и недопустимых способов. Такая риторика поэтому вряд ли имеет чтотАУлибо общее с подлинным искусством красноречия, которое ставит своей главной целью с помощью хорошо аргументированной, эмоционально окрашенной и стилистически безупречной речи прежде всего убедить слушателей в истинности выдвигаемых в ней положений.

В отличие от этого софистическая риторика, особенно в годы ее заката, всецело ориентировалась не на поиск истины и знания (тАЬэпистемытАЭ), а защиту мнений (тАЬдоксытАЭ), утверждая, что такие мнения постоянно меняются со временем у одного и того же лица, а тем более различны они у разных людей. Такая ориентация опиралась на принципы философского релятивизма, выдвигавшиеся такими видными софистами, как Кратил, Горгий, Протагор. Релятивисты считают, что поскольку наши знания постоянно меняются, то в них нет ничего достоверного и абсолютного. Такое заключение они пытаются оправдать ссылками на диалектику. Так, например, один из основателей софистической риторики Протагор, неверно интерпретируя диалектику Гераклита, настолько раздувает момент относительного и преходящего в человеческом знании, что последнее начисто лишается объективного содержания и превращается в чисто субъективное представление человека. тАЬЧеловек есть мера всех вещей существующих, что они существуют, несуществующих, что они не существуюттАЭ [1, 151 етАУ152]. В историю риторики Протагор вошел как изворотливый софист, способный тАЬболее слабый аргумент выставить более сильнымтАЭ.

Одним из первых греческих философов выступил против софистики и основанной на ней риторики Сократ, о взглядах которого мы можем судить по диалогам его ученика Платона, так как сам он предпочитал излагать свое учение в устных беседах и не оставил никаких письменных сочинений. Что касается Платона, то его отношение к софистике и даже к прежней риторике вообще было весьма отрицательным. Он считал, что эта риторика приспосабливается к вкусам публики, не заботится об истине и поэтому представляет собой не искусство, а скорее сноровку. Такую негативную оценку софистической риторики Платон дает в своем диалоге тАЬГоргийтАЭ, который непосредственно направлен против одного из основателей этой риторики Горгия Леонтийского, пользовавшегося такой огромной славой среди своих сограждан, что в его честь в Дельфах была поставлена золотая статуя. Так же, как и Протагор он считал, что в речи и рассуждении не следует стремиться к чемутАУто достоверному, так как в самом окружающем нас мире нет ничего постоянного и абсолютного. Поэтому следует ограничиться лишь достижением практических целей и прежде всего добиваться победы над своим оппонентом с помощью ловких и рассчитанных на внешний эффект приемов убеждения. По его мнению, тАЬискусство убеждать людей, много выше всех искусств, так как оно делает всех своими рабами по доброй воле, а не по принуждениютАЭ [2, 58 a]. Платон в первой части диалога тАЬГоргийтАЭ убедительно показывает, что такие притязания софистической риторики ни на чем не основаны, а те определения риторики, которые дают софисты, не выдерживают критики. ВотАУпервых, риторика, или искусство красноречия, не сводится к составлению речей, сила которых обнаруживается в слове. Устами Сократа Платон говорит, что существуют другие виды искусства или деятельности вообще, которые также пользуются словом. Ведь нельзя, например, назвать красноречием искусство счета, а тем более врачевание или гимнастику [3, 450 а]. ВотАУвторых, нельзя рассматривать красноречие как тАЬспособность убеждать словом и судей в суде и советников в Совете, и народ в Народном собрании, да и во всяком ином собрании граждантАЭ. По мнению Горгия, владея такою силой, ты и врача будешь держать в рабстве, и учителя гимнастики, а что до нашего дельца, окажется, что он не для себя наживает деньги, а для другого тАФ для тебя, владеющего словом и умением убеждать толпутАЭ [там же, 452 е]. В ответ на это Сократ, выражающий в диалоге точку зрения Платона, говорит, что убеждение создается не одним красноречием, так как всякий, кто учит чемутАУнибудь, убеждает в том, чему учит [там же, 453 д]. Но если красноречие не единственное средство убеждения, то на что оно направлено? тАФ спрашивает Сократ. Горгий отвечает, что он говорит о таком убеждении, которое тАЬдействует в судах и других сборищах, а его предметтАУсправедливое и несправедливоетАЭ [там же, 454 в]. На это Сократ замечает, что представления о справедливом и несправедливом могут быть разными, да к тому же мастерство убеждения в красноречии состоит во внушении веры, а не знания в справедливое [там же, 455 в]. Это различие между верой и знанием, правдоподобностью и знанием играет существенную роль в учении Платона, для которого подлинное убеждение дает лишь истина (тАЬэпистематАЭ), а не мнение (тАЬдоксатАЭ).

Софистическую риторику Платон рассматривает не как искусство, а как тАЬнавык и сноровкутАЭ, которое по своему назначению похоже на поварское дело. Все подобного рода навыки, хотя и доставляют удовольствие, но представляют собой разновидности угодничества и служат не прекрасным, а низменным страстям. Поэтому он характеризует софистическое красноречие тАЬкак бы поварское дело для душитАЭ [там же, 465 е].

После прочтения этого диалога может создаться впечатление, что Платон свое негативное отношение переносит на всю существовавшую до него риторику и не замечает того положительного фактического материала, который был накоплен в процессе развития ораторского искусства. Но из самого текста диалога ясного ответа на этот вопрос получить нельзя. ПотАУвидимому, позиция Платона по отношению к предшествующей риторике не была целиком отрицательной, но он считал ее теоретические основы довольно зыбкими, а софистический подход и вовсе неприемлемым. Свою конструктивную позицию о плане построения и обоснования новой риторики Платон выразил в диалоге тАЬФедртАЭ, на который обычно ссылаются исследователи.

По его мнению, новую риторику необходимо строить на фундаментальных принципах диалектики и психологии: с их помощью оратор будет разбираться, с одной стороны, в идеях, на которые он должен опираться в процессе убеждения, а с другой тАФ в свойствах души и индивидуальных особенностях людей, к которым он обращается с речью. Само риторическое искусство Платон сравнивает с врачебным искусством. тАЬИ в том и другом, тАФ пишет он, тАФ нужно уметь различать природу тАФ тела во врачебном искусстве, души тАФ в риторическом, если хочешь тАФ не при помощи рутины только и натасканности, но по всем правилам искусства тАФ телу предлагать лекарства и пищу тАж душе тАФ речи и надлежащие занятия, которые вселили бы в нее желательное для тебя убеждение и добродетельтАЭ [4, 270 в]. Такое убеждение достигается только в том случае, когда оратор тАЬбудет достаточно сведущ, чтобы сказать, какой человек и в зависимости от чего поддается убеждению; когда он будет в состоянии, различая данное лицо, объяснить себе, что природные свойства его тАжименно таковы, что к этим природным свойствам в данном случае нужно обращаться с такимитАУто речами для убеждения в томтАУто, тАФ когда он все это усвоил, а сверх того сообразил, при каком удобном случае и когда следует говорить и воздерживаться; распознал, когда своевременно и несвоевременно говорить кротко, жалостно, преувеличенно, применяя все виды речи, какие только он изучил, тАФ тогда, и только тогда, разработка искусства доведена до прекрасного совершенстватАЭ [там же, 271 етАУ272 в]. Следует особо подчеркнуть, что для Платона убеждение основывается только на истинных доводах, а не на мнениях и вероятных суждениях. В связи с этим он критикует известного в то время ритора и логографа (составителя речей) Лисия, который был известен тем, что стремился не к раскрытию истины, а скорей к тому, чтобы произвести своей речью наиболее благоприятное впечатление на судей и тем самым выиграть процесс.

Небезынтересно также сравнить взгляды Исократа, риторическая школа которого пользовалась в то время большой славой, с идеями и принципами, на которых Платон рекомендовал строить новую риторику. Для Исократа риторика являлась чисто практическим искусством, которое должно опираться не столько на знание и истину, сколько на мнение, пользу и целесообразность. Не случайно поэтому в его школе учили ораторов не гнаться за какойтАУто недостижимой истиной и справедливостью, а добиваться выгоды и угождать слушателям. Для Платона такой подход был в принципе неприемлем. Более того, он не допускает в риторике вероятных доводов и порицает Горгия и Тисия, тАЬкоторые усмотрели, что вероятное должно предпочитать истинному, и которые, благодаря силе слова, заставляют казаться малое великим, великое малым, новое старым, старое новымтАЭ [там же, 267 в]. Что касается логических средств и риторической техники, то в сочинениях Платона можно найти лишь рекомендации весьма общего характера. Так, в тАЬФедретАЭ он перечисляет основные части речи оратора, а именно вступление, изложение, где должны быть приведены предположения, которые подкрепляются соответствующими свидетельствами, фактами и другими видами подтверждения. Кроме того, в обвинительной и защитительной речи необходимо приводить подробные опровержения, а также побочные объяснения [там же, 267 в].

Очевидно, что такие рекомендации мало чем могут помочь в овладении ораторским искусством, но Платон и не преследовал подобной цели. Его главные усилия были направлены на то, чтобы найти такие общие принципы аргументации, которые могли придать речи не только изящество и ясность, но прежде всего убедительность. Такие принципы он надеялся найти в диалектике и психологии. Психологические основания риторики Платон усматривал в знании характера и душевных особенностей слушателей, перед которыми выступает оратор. Об этом он ясно говорит в диалоге тАЬФедртАЭ, но не раскрывает подробно какими приемами и методами достигается постижение характера слушателей. Что касается диалектического подхода к риторике, то в том же диалоге он подразумевает под ним умение расчленять и объединять идеи или, говоря современным языком, с анализом и синтезом. Устами Сократа он объявляет себя тАЬпоклонником такого разделения на части и сведения (их) в одно целое: и то и другое помогает говорить и мыслитьтАЭ [там же, 266 с]. Таким образом, из всего сказанного выше становится ясным, что Платон в противовес софистам стремился прежде всего заложить твердый фундамент для новой риторики именно с помощью такой философии, в которой вместо мнений и вероятных предположений всецело господствовала бы истина и достоверность. Хотя с современной точки зрения, кажется совершенно нереалистичным не учитывать роли предположений, правдоподобных или вероятностных суждений в процессе убеждения и постижения истины вообще, тем не менее, не следует забывать, что такой подход к риторике Платона был продиктован критикой релятивистской философии софистов, абсолютизировавших значение мнения, относительного и субъективного характера знания. Именно своей критикой софистической риторики Платон во многом способствовал поднятию уровня ораторского мастерства, появлению целой блестящей плеяды выдающихся ораторов, среди которых следует назвать величайшего оратора античности Демосфена, который был усердным слушателем Платона.

Однако главная заслуга Платона заключается в разработке и усовершенствовании того метода ведения беседы, полемики и диспута, который широко практиковал его учитель Сократ. На этом основании этот метод часто называют сократическим, или диалогическим. Многие даже полагают, что именно отсюда берет свое начало и диалектика, если, конечно, руководствоваться этимологическим происхождением древнегреческого слова тАЬдиалеготАЭ, означающего вести беседу, полемику, спор. Но уже сам Платон употребляет этот термин в тАЬФедретАЭ в ином смысле, а Аристотель, как мы покажем ниже, под ним подразумевает теорию несиллогистических умозаключений.

Сократ, как можно судить по свидетельству Платона, рассматривал диалог как вопроснотАУответный метод поиска истины, в котором участвуют, по крайней мере, два человека, один из которых задает вопросы и, по сути дела, руководит диалогом, а другой отвечает на них. Путем систематической постановки вопросов можно в конечном итоге придти либо к решению вопроса или же максимально сблизить позиции участников диалога. Вот почему искусство целенаправленной постановки вопросов с таким расчетом, чтобы привести собеседника к противоречию с ранее высказанными предположениями, Сократ называет маевтикой, или искусством повивальной бабки, так как маевтика помогает рождению истины. При этом речь не идет о том, чтобы выставить оппонента в невыгодном свете и победить в споре, а стремлении совместными усилиями найти истину. Такой метод поиска истины оказал стимулирующее воздействие не столько на традиционную риторику, сколько на разработку соответствующего стиля аргументации, с которым мы встречаемся и в настоящее время, например, в судебных диалогах обвинителя и адвоката, при активизации обучения в школе, когда учащиеся не просто пассивно воспринимают знания, а вступают в живой диалог с учителем. Плодотворным диалог оказывается и при проведении различных дискуссий и диспутов. Подробнее этого вопроса мы коснемся в дальнейшем. Здесь же важно было обратить внимание на диалог как специфическую форму аргументации, наиболее приближенную к реальной практике общения, полемики, спора между людьми.

Сам Платон, будучи учеником Сократа, в наибольшей степени способствовал развитию и пропаганде диалога как нового метода аргументации, который в большой мере соответствовал ищущему, творческому духу античной мысли. По сути дела, ему мы и обязаны знакомством с этим методом аргументации, которым широко пользовался Сократ. Все произведения Платона, за исключением тАЬАпологии СократатАЭ, написаны в форме диалогов, где позицию самого автора выражает Сократ. Живой обмен мнениями по спорным вопросам, тщательный анализ доводов за и против, выявление противоречий и отказ от прежних предположений и обобщений, детальный анализ фактов и непрерывный поиск истины тАФ вот что покоряет и искушенного современного читателя в мастерски написанных диалогах Платона, которые на протяжении почти двух с половиной тысячелетий считаются блестящими образцами интеллектуальной художественной прозы.

Само отношение к риторике, как мы видели, не оставалось у Платона неизменным. Если в тАЬГоргиитАЭ он отождествляет ее со сноровкой и навыком наподобие поваренного дела, то в тАЬФедретАЭ она уже рассматривается как определенное искусство, нуждающееся, однако, в реформировании на основе философских и психологических принципов. Следует также обратить внимание на то, что Платон считает приемлемыми в риторике только истинные доводы, хотя в диалогах можно встретить у него и аналогии и правдоподобные обобщения. Логической стороны аргументации он почти не касается в своих сочинениях.

Проблемы риторики с логической точки зрения особенно тщательно исследовал ученик Платона Аристотель, посвятивший им ряд сочинений, среди которых следует выделить его знаменитую тАЬРиторикутАЭ. В ней риторика определяется как учение, способствующее тАЬнаходить возможные способы убеждения относительно каждого данного предметатАЭ. Это, по мнению Аристотеля, тАЬне составляет задачи какоготАУнибудь другого искусства, потому что каждая другая наука может поучать и убеждать только относительно того, что принадлежит к ее областитАЭ [5, 1355 в 25]. Всеобщий характер риторики, как искусства убеждения, по своей природе сходен с диалектикой, которая, по мнению Стагирита, также тАЬимеет дело со всеми науками, а не с какимтАУлибо одним определенным родомтАЭ [5, 77 а 25]. И в риторике, и в диалектике приходится убеждать людей как разбирать, так и поддерживать какоетАУнибудь мнение, как оправдываться, так и обвинять [5, 1354 а].

Для правильного понимания взглядов Аристотеля необходимо учитывать то различие, которое он проводит между аналитикой и диалектикой. Аналитика для него тождественна формальной логике, точнее, теории силлогистических умозаключений. В ней анализируются способы построения правильных силлогизмов и раскрываются ошибки, которые встречаются в такого рода умозаключениях. В диалектике же рассматриваются общие вопросы, связанные с использованием несиллогистических умозаключений, а именно рассуждений по аналогии и индуктивные обобщения. Поскольку заключения таких рассуждений имеют лишь вероятностный, или правдоподобный, характер, то они представляют собой мнения, а не доказательства. Риторика отличается от аналитики и диалектики прежде всего своим прикладным характером, так как она предназначена для того, чтобы убеждать людей в ходе полемики, в публичной речи или судебном споре. Но поскольку наилучшей силой убеждения обладает доказательство, которое изучается в аналитике, то Аристотель считает последнюю теоретической основой риторики. Правда, в устной речи было трудно пользоваться развернутыми силлогизмами, поэтому вместо них там обращаются к сокращенным силлогизмам или энтимемам. Диалектика также выступает в качестве теоретической основы риторики, поскольку в ней изучаются такие несиллогистические формы рассуждений, как индукция и аналогия. ОпятьтАУтаки для краткости речи вместо полного перечисления случаев, на которых строится индуктивное обобщение, ораторы чаще всего прибегают к примерам. Таким образом, энтимемы и примеры являются главными способами, на которых оратор строит свою логику убеждения.

Что касается самого процесса убеждения, то автор тАЬРиторикитАЭ различает, с одной стороны, способы или приемы убеждения, которые тАЬне нами изобретенытАЭ и называет их тАЬнетехническимитАЭ, а с другой тАФ тАЬтехническиетАЭ методы, которые тАЬмогут быть созданы нами с помощью метода и наших собственных средствтАЭ. К первому роду относятся всевозможные факты, данные, свидетельства и т.п. посылки, на которые опираются в доказательных и правдоподобных рассуждениях. Сам Аристотель причисляет к ним свидетельства очевидцев, письменные договоры, клятвы и даже показания, данные под пыткой [5, 135 в 35]. В современной логике они чаще всего называются посылками, основаниями доказательства, нередко также аргументами или доводами. Во избежание недоразумений заметим, что в дальнейшем под аргументацией мы будем понимать не только анализ доводов или аргументов, но весь процесс убеждения, включающий также обсуждение способов вывода заключений из этих аргументов.

Аристотель относит к техническим средствам убеждения как раз эти способы вывода, посредством которых аргументы, т.е. нетехнические способы убеждения по его терминологии, связываются с выводимыми из них заключениями. Наиболее распространенными формами логического вывода являются дедуктивные умозаключения, в которых заключение с логической необходимостью вытекает из посылок как аргументов. Сам Аристотель исследовал чаще всего встречающиеся силлогистические умозаключения или короче, силлогизмы. Они подробно исследуются в тАЬАналитикахтАЭ. Но кроме них он обращается также к правдоподобным, или вероятностным, рассуждениям, которые он называет диалектическими, и противопоставляет их доказательным. тАЬДоказательство, тАФ читаем мы в тАЬТопикетАЭ, тАФ имеется тогда, когда умозаключение строится из истинных и первых (положений), т.е. из таких, знание о которых берет свое начало от тех или иных первых и истинных (положений). Диалектическое же умозаключение тАФ это то, которое строится из правдоподобных (положений)тАЭ [6, 100 в 30]. Интересно отметить, что он определяет вероятное как тАЬто, что случается по большей части, и не просто то, что случается, как определяют некоторые, но то, что может случиться и иначетАЭ [5, 1357 а 35]. В этом определении мы можем заметить сходство с современной частотной интерпретацией вероятности. Таким образом, убедительность любой речи, позиции в споре, публичном выступлении основывается, согласно Аристотелю, вотАУпервых, на истинности или по крайней мере правдоподобности приводимых аргументов, доводов, посылок, которые он называет нетехническими, не нами созданными средствами убеждения. ВотАУвторых, она зависит также от тех методов или логических правил, с помощью которых из имеющихся аргументов выводятся или, точнее, получаются заключения. О выводе говорят лишь в дедуктивных, доказательных умозаключениях. В недедуктивных рассуждениях, в частности индуктивных, приходится ограничиваться термином тАЬнаведениетАЭ.

Поскольку, однако, явное и развернутое использование дедуктивных и индуктивных умозаключений крайне усложнило бы речь, то в риторике Аристотель рекомендует использовать более гибкие и ослабленные их варианты, а именно вместо силлогизмов тАФ энтимемы, а индукции тАФ примеры. Под энтимемой, как уже отмечалось выше, подразумевают сокращенный силлогизм, в котором пропущена та или иная посылка, хотя она легко подразумевается, а в случае необходимости ее нетрудно восстановить. В реальном рассуждении люди практически так всегда и поступают и именно поэтому Аристотель рекомендует также подходить к риторике. Точно так же в обычной речи достаточно сослаться на типичный пример, который может навести на индуктивное обобщение. Не случайно поэтому индукцию называют наведением. Четкое различие между основными понятиями и методами логики и диалектики, с одной стороны, и риторики, с другой, Аристотель проводит в своем главном труде по риторике. тАЬЧто же касается способов доказывать действительным или кажущимся образом, тАФ пишет он там, тАФ то как в диалектике есть наведение, силлогизм и кажущийся силлогизм, точно так же есть и здесь, потому что пример есть не что иное, как наведение, энтимема тАФ силлогизм, кажущаяся энтимема тАФ кажущийся силлогизм. Я называю энтимемой риторический силлогизм, а примером тАФ риторическое наведение: ведь и все ораторы излагают свои доводы, или приводя примеры, или строя энтимемы, и помимо этого не пользуются никакими способами доказательстватАЭ [5, 1356 в 5].

Энтимемы, по мнению Стагирита, должны играть решающую роль в риторике, поскольку они убеждают сильнее, чем примеры. тАЬПримерами, тАФ пишет он, тАФ следует пользоваться в том случае, когда не имеешь доказательства, ибо для того, чтобы убедить, требуется (какоетАУнибудь) доказательство; когда же энтимемы есть, то примерами следует пользоваться как свидетельствами, помещая их вслед за энтимемами в виде эпилога. Если их поставить в начале, то они походят на наведение, а риторическим речам наведение не свойственно, за исключением немногих случаев; когда же они помещены в конце, они походят на свидетельства, а свидетельства всегда возбуждают довериетАЭ [5, 1394 а 10].

Особое внимание автор тАЬРиторикитАЭ обращает на различие между энтимемами двух видов: диалектическими и риторическими, в которых посылки имеют общий, универсальный характер, с одной стороны, и с другой, энтимемами частного характера. Для характеристики первых Аристотель использует понятие топа, или общего места. тАЬВ них, тАФ пишет он, тАФ мы говорим общими местами тАФ топамитАЭ [5, 1358 а 10]. В энтимемах частного характера посылками служат суждения, относящиеся к отдельным видам явлений и конкретных событий. Хотя знание последних способствует лучшему пониманию конкретных, специальных наук, тем не менее знание топов и основанных на них силлогизмов позволяет, вотАУпервых, выявить связь между общим и частным, вотАУвторых, умело их использовать в качестве общепризнанных средств убеждения. Такова в общих чертах аристотелевская концепция риторики, опирающаяся, как мы видели, скорее на логику, чем на философию и диалектический метод в сократовскотАУплатоновском понимании этого термина. В отличие от Платона диалектика для Аристотеля означает анализ всех несиллогистических форм рассуждения, в частности аналогии и индукции. Его заслуга состоит в том, что он значительно расширил те приемы и методы аргументации, которые основываются на правдоподобных умозаключениях и которые широко использовались в публичных речах, спорах по судебным и другим вопросам, хотя раньше они часто игнорировались философами как простые мнения.

Было бы, однако, ошибкой считать, что Аристотель занимался только анализом логических проблем риторики и не учитывал роли эмоций, настроений, чувств и склонностей слушателей в процессе их убеждения. Всякий, кто хотя бы бегло ознакомится с его тАЬРиторикойтАЭ, убедится, что он в отличие от Платона не ограничивается здесь самыми общими рекомендациями, а в свойственной ему последовательной и систематической манере подробно анализирует эти вопросы. Главный упрек, который он делает софистической риторике, состоит в том, что последняя почти исключительно ограничивалась эмоциональной и стилистической сторонами риторики, игнорировала логические основания убеждения, а в ряде случаев сознательно прибегала к софизмам для победы в публичном споре. Именно поэтому Аристотель и выступил против софистической риторики, глубоко раскрыв логические, психологические и нравственные основания убедительности речей. Об этом свидетельствуют не только такие его сочинения, как тАЬРиторикатАЭ, тАЬТопикатАЭ, тАЬСофистические рассуждениятАЭ, но и многочисленные свидетельства современников. тАЬПозорно молчать, когда говорят ИсократытАЭ тАФ такова легендарная реплика, не без основания приписываемая ему [7, с. 440]. Но он, конечно, понимал, что завоевать доверие слушателей и убедить их нельзя лишь доказательностью, логической последовательностью речей. тАЬЕсть три причины, возбуждающие доверие к говорящему, тАФ указывает Стагирит, тАФ потому что есть именно столько вещей, в силу которых мы верим без доказательства, тАФ это разум, добродетель и благорасположениетАЬ [5, 1378 а 5тАУ10]. Если такое доверие не оправдывается, то это происходит потому, что говорящий либо неверно рассуждает благодаря своему неразумию, либо, хотя и рассуждает правильно, но говорит не то, что думает, или же хотя он и разумен и честен, но не благорасположен к людям и потому не дает им наилучших советов [5, 1378 а 10].

Убедительность речей в огромной степени зависит от эмоциональной природы людей или, как говорит Аристотель, от их страстей. Под влиянием страстей возникает или исчезает доверие людей, с ними же связано изменение их решений по различным вопросам, чувство удовольствия и неудовольствия, выражающееся в гневе, сострадании, страхе и т.п. Поскольку именно страсти часто оказывают решающее влияние на поведение людей, то Аристотель всю вторую часть своей тАЬРиторикитАЭ посвящает скрупулезному исследованию различного рода страстей, а самое главное тАФ тому, как оратор должен воспользоваться ими для достижения своей цели.

С эмоциональной стороной речей тесно связан их стиль. Чтобы речь произвела должное впечатление, стиль должен быть полон чувства, отражать характер и соответствовать истинному положению вещей. Поэтому о вещах, вызывающих презрение и негодование, советует великий грек, необходимо говорить языком гневающимся, о вещах похвальных тАФ с восхищением, а о вещах, возбуждающих смирение и сострадание, тАФ языком смиренным. Другими словами, истинное положение вещей диктует соответствующий стиль речи.

Завершая краткий обзор взглядов Аристотеля на риторику, мы видим, что в его сочинениях нашли отражение все важнейшие принципы, на которых основывается доказательность, эмоциональнотАУпсихологическая и стилистическая адекватность публичной речи. Можно с полной уверенностью сказать, что тАЬРиторикатАЭ Аристотеля представляет собой наиболее глубокое и систематическое исследование важнейших проблем ораторского искусства, в особенности тех, которые связаны с аргументацией. Именно на этой основе в античном мире сформировалась аристотелевская традиция, которая, в отличие от платоновской, переносит центр тяжести с диалога на публичную речь, будь то выступление на форуме, народном собрании, в судебном заседании и т.п. В связи с этим значительно расширились и обогатились приемы и методы аргументации, а вместе с ними и возможности самой риторики. Можно поэтому сказать, что Аристотель заложил фундамент риторической системы, которая получила название классической, и которая на протяжении свыше двух с половиной тысячелетий принималась в качестве образца для обучения искусству публичной речи. Более того, идеи Аристотеля, как мы покажем дальше, послужили основой для возникновения одного из современных направлений в теории аргументации, которое его родоначальник тАФ бельгийский философ Х.Перельман назвал тАЬНовой риторикойтАЭ. Это свидетельствует о том, что аристотелевская риторика ориентировалась прежде всего на логические принципы убеждения, что придавало ей прочные, надежные основания и обеспечивало стройность и последовательность в процессе аргументации.

2. Риторика и ораторское искусство в древнем Риме

Несмотря на то, что Аристотель оставался для античного Рима высшим авторитетом в области риторики, тем не менее римляне внесли немало ценного и заслуживающего внимания в эту науку и особенно практику ораторского искусства. Прежде всего их заслуга заключается в разработке приемов составления речей, анализе тех аргументов, или доводов, которые Стагирит называл нетехническими, и совершенствовании стиля и красоты речи. Здесь римские ораторы следователи скорее той традиции, которая возникла в трудах ученика Аристотеля Феофраста, чем его самого. Они считали, что его тАЬРиторикатАЭ, несмотря на неоспоримые достоинства, лучше подходит для анализа готовых речей, чем для их составления. Поэтому для римских риториков и ораторов гораздо большее значение имело руководство тАЬО слогетАЭ, написанное Феофрастом тАФ до нас не дошедшее, в котором он, опираясь на принципы своего учителя, обобщил громадный опыт, накопленный своими предшественниками в области стиля и произнесения речи [8, с. 12].

Римские судебные ораторы значительно усовершенствовали так называемые нетехнические средства аргументации, связанные с использованием свидетельств, показаний, контрактов, договоров и в особенности норм права. Хорошо известно, что усиленно разрабатывавшееся римское право стимулировало интерес к вопросам аргументации и убеждения, а ссылка на юридические законы стала неоспоримым доказательством в судебных речах. Римских судебных ораторов привлекала схема сведения всех многообразных случаев и мотивов к единой системе сложных и разветвленных видов и разновидностей тАФ так называемых статусов. Основы такой системы разработал в середине II века до н.э. Гермагор, считающийся переходной фигурой от эллинистической риторики к римской. Римские ораторы отказались также от аристотелевского разделения посылок просто на общие и частные. Вместо этого они стали характеризовать их как категории определенного рода, такие, как причина и следствие, действительное и возможное и т.п. Благодаря этому им удавалось проводить более тонкое различие между посылками скорей по их качеству, чем количеству, или объему (общие и частные суждения).

Под влиянием Гермагора римские судебные ораторы стали использовать в своих речах заранее подготовленные формы, или структуры, аргументов или доводов, которые можно было бы использовать в будущих речах. Однако впоследствии Цицерон и Квинтиллиан выступили против таких догматических схем, справедливо подчеркивая, что изобретение и нахождение подходящих аргументов и схем рассуждения представляет собой творческий процесс и требует широкого и свободного образования.

Усилия древнеримских ораторов были сконцентрированы главным образом вокруг проблем политической борьбы в сенате, на народных форумах, а также судебных разбирательств гражданских и уголовных дел. Поэтому их мало занимали теоретические вопросы аргументации и риторики вообще. Единственным исключением из этого был, пожалуй, выдающийся оратор античного Рима Марк Юлий Цицерон, неизменно подчеркивавший в своих сочинениях необходимость сочетания красноречия с убедительностью, риторики с философией. Правда, философские взгляды самого Цицерона нельзя назвать последовательными и монистическими, поскольку он пытался сочетать в своем мировоззрении взгляды таких несовместимых античных школ, как стоики, перипатетики и академики (последователи Платона), хотя в теории он склонялся к скептической философии, а на практике придерживался стоицизма, помогавшего ему переносить трудности и лишения политических гонений и преследований. В риторике Цицерон пытался объединить, с одной стороны, философские принципы Платона и Аристотеля, а с другой, чисто практические приемы и рекомендации, идущие от Исократа. Однако главное внимание он уделяет не философским принципам, о которых очень мало говорится в трех его трактатах об ораторском искусств

Вместе с этим смотрят:


"..Моим стихам, как дpагоценным винам, настанет свой чеpед"


"Christmas stories" by Charles Dickens


"РЖзборник Святослава 1073 року" як лiтературний пам'ятник доби Киiвськоi Русi


"РЖсторiя русiв" - яскравий твiр бароковоi лiтератури


"Бедный человек" в произведениях М. Зощенко 20-30-х гг.